Только я понятия не имел, как делать луки.

В прошлой жизни я видел процесс дважды: на этнографическом фестивале, где мастер-бурят гнул стрельчатый лук из рога и дерева, и в мастерской лучника-реконструктора, который шлифовал заготовку из тиса. Оба раза я смотрел с любопытством, но не вникал в детали, потому что ружьё и карабин решали мои задачи быстрее и проще.

Теперь ружья у меня не было, а задачи стали другими.

Верескова Падь встретила меня привычным гулом голосов. Я прошёл мимо колодца, кивнул бакалейщику, выглянувшему из дверей своей лавки, и направился к кузнице.

Фрам, местный кузнец, орудовал молотом над наковальней, когда я переступил порог. Грузный мужчина, с руками толщиной с мои бёдра и обожжёнными ладонями, которые выглядели так, будто их сунули в горн и забыли вытащить. Он поднял голову, узнал меня и кивнул, продолжая работу.

— Что тебе, парень?

— Мне нужен лук, — сказал я прямо. — Охотничий, длинный. Кто в округе может показать, как его сделать? Или хотя бы подсказать с выбором дерева и формой, чтобы время не тратить?

Фрам выпрямился, вытирая пот со лба закопчённой тряпкой. Его маленькие глазки оценивающе скользнули по мне.

— Луками я не занимаюсь — это дерево, жилы, а у меня железо, я наконечников наделать могу. Вот это всегда пожалуйста, но вот лук… — он почесал подбородок молотком, оставив на коже полосу сажи. — Тебе нужен Борг. Он единственный в Пади, кто мастерит луки для серьёзной охоты.

Кузнец помолчал, опуская молот на наковальню.

— Но… — он замялся, глядя куда-то мимо меня. — Тут всё непросто сейчас. Борг запил после той истории со звероловами. Гарет сбежал, не появляется, и мужик взял это тяжело. Я его неделю назад видел, зрелище было ещё то. Неделю уже как из дома не выходит, считай. Соседка Хельга ему еду под дверь ставит. Так что…

Фрам развёл руками, и жест этот говорил больше любых слов.

— Где его дом? — спросил я.

Кузнец указал на восточную часть деревни, за таверной.

— Третий от угла, с зелёными ставнями. Но я бы на твоём месте…

— Спасибо, Фрам.

Я вышел из кузницы, не дослушав предупреждения.

Крепкий бревенчатый сруб с зелёными ставнями, украшенными резными оленьими головами, стоял в тени старого каштана. Когда-то ставни были яркими, свежеокрашенными, сейчас краска потрескалась и облупилась, а петли проржавели до рыжих потёков на дереве. Палисадник перед домом зарос бурьяном, сквозь который торчали остатки некогда аккуратной ограды. На крыльце скопились сухие листья и обрывки верёвки, которые никто давно не убирал.

Я поднялся по ступеням и постучал, но в ответ получил тишину. Ни шагов, ни голоса, ни скрипа половиц, только где-то внутри что-то глухо стукнуло, может, упала кружка, а может, просто скрипнула старая мебель.

Я постучал ещё раз, громче. Подождал. Потом толкнул дверь, она поддалась, незапертая, тяжёлая, набухшая от сырости, и открылась с протяжным стоном петель.

Кислый, густой дух перегара пропитал стены и потолок так глубоко, будто дом мариновался в дешёвом вине. К нему примешивался запах немытого тела и прокисшей еды, стоявшей в мисках на столе и на полу.

Борг полулежал у стола, навалившись грудью на столешницу, головой на скрещённых предплечьях. Борода, обычно аккуратно подстриженная, отросла и свалялась в сосульки, покрытые засохшими крошками.

Я прислонился плечом к дверному косяку и окинул взглядом то, во что превратился лучший охотник Вересковой Пади. Опрокинутая табуретка в углу, глиняные черепки под ногами, пустые бутылки вдоль стены, выстроившиеся кривым частоколом. Борг даже не шевельнулся, когда дверь открылась, только хриплое и прерывистое дыхание подтверждало, что он жив.

Знакомая картина, слишком знакомая. Я закатал рукава и переступил порог.

Что ж, егерей из запоя я вытаскивал, справлюсь и с охотником.

Борг был тяжёлым — это первое, что я оценил, ухватив его под мышки и начав тащить к двери. Охотник весил раза в полтора больше меня, мышцы под рыхлой от запоя плотью были литыми, и даже в бессознательном состоянии он заполнял собой пространство так, что я едва протискивался в дверной проём, волоча его за собой.

К счастью, Борг не был полностью в отключке. Когда прохладный воздух с улицы лизнул ему лицо, он замычал, разлепил глаза и начал переставлять ноги, пусть вяло, заплетаясь и цепляясь мысками сапог за доски крыльца, но всё-таки переставлять. Без этого я бы громилу просто не вытащил.

— Ку… куда? — прохрипел он, мотнув головой.

— На свежий воздух.

Соседка через улицу, развешивавшая бельё, застыла с мокрой рубахой в руках, глядя на нас с отвисшей челюстью. Мальчишка у забора выронил палку, которой ковырял землю. Я перехватил Борга поудобнее и потащил к бадье с дождевой водой, стоявшей у крыльца.

Борг, видимо, уловил направление моего движения, потому что попытался упираться, его руки загребли воздух, а сапоги заскользили по мокрой траве.

— П-погоди…

Ну конечно, взял и остановился.

Одним рывком наклонил его вперёд и окунул голову в бадью по самые уши.

Бадья была полной, вода, набравшаяся за последние дожди, оказалась холодной и мутноватой от листвы, упавшей с каштана. Борг забился, руки его взметнулись, расплёскивая воду веером, мокрые ладони хлопнули по краю бадьи, пытаясь оттолкнуться.

Кулак мелькнул у моего уха, но я качнул голову влево, пропуская его мимо, и продержал охотника под водой ещё пару секунд, прежде чем за шиворот вытянул обратно.

Борг выпрямился, с него текло ручьями. Глаза выкатились из орбит, мокрая борода свисала неровными сосульками, рот хватал воздух, как у выброшенного на берег сома. Он развернулся ко мне, красный, трясущийся от холода и ярости, занося кулак.

Я сделал шаг назад, просто дал ему пространство для замаха, который, ожидаемо, никуда не попал. Борг пошатнулся, ноги подломились, и он тяжело сел прямо на землю, плюхнувшись задом в лужу, натёкшую из бадьи.

— Ты… — он ткнул мокрым пальцем мне в грудь, — … ты спятил?

— Посиди, подыши. Через минуту полегчает.

Борг посидел. Даже подышал, надо же. Через минуту, действительно, полегчало, по крайней мере, взгляд перестал плавать, а руки опустились на колени. Холодная вода выбила из него тот полуобморочный ступор, в котором мужчина провёл последние дни. Теперь охотник сидел на мокрой земле у собственного крыльца, моргая, как человек, которого вытащили из тёмного подвала на свет.

— Вик? — он сфокусировал взгляд на мне, щурясь от яркого неба. — Какого демона ты тут делаешь?

— Помогаю, — пожал я плечами.

— Не просил.

— Заметно.

Калитка соседнего двора скрипнула, и на дорожку вышла крепкая женщина лет сорока, с широким загорелым лицом и тёмными волосами, убранными под холщовый платок. Её руки были перепачканы мукой, а на фартуке белели свежие пятна от теста.

— Борг, ты живой? — она остановилась у ограды, вытирая ладони о подол. — Я второй день стучу, тебе еду ношу, а ты заперся, как сурок в норе.

Борг крякнул, отворачиваясь.

— Живой, Хельга. К сожалению.

Женщина перевела взгляд на меня, и в её глазах промелькнула торопливая смущённая благодарность.

— Чем помочь, парень? Вижу, тебе с ним одному придётся нелегко.

— Рассол есть? — спросил я. — Огуречный или капустный, без разницы. И если можно ванну ему организовать, горячую.

Хельга кивнула с деловитостью женщины, привыкшей действовать, когда мужчины раскисают.

— Рассол найду. Бочка с капустным в погребе. Ванну затоплю у себя, у Борга в доме и так… — она покосилась на распахнутую дверь, из которой тянуло перегаром, — ну, сам видишь.

Женщина ушла быстрым шагом, и я вернулся к Боргу, который сидел на том же месте, обхватив колени мокрыми руками.

Следующие часы превратились в неотступную осаду. Рассол Хельга принесла через десять минут, целый кувшин, мутный, солёный, с плавающими укропными зонтиками. Борг выпил первую кружку с гримасой отвращения, вторую уже молча, а после третьей его лицо приобрело чуть более человеческий оттенок вместо синюшной бледности. Я заставил его выпить ещё две кружки обычной воды, прежде чем позволил встать.