Я изготовил шесть порций, каждую завернул в тонкую бересту, пропитанную маслом, создав подобие свёртков, которые можно было бросить как гранату. При ударе о твёрдую поверхность береста рвалась, селитра воспламенялась от трения, и пыльца Светоцвета вспыхивала, заливая окрестности белым сиянием, от которого резало глаза даже сквозь зажмуренные веки.

Импровизированные световые бомбы. Грубые, предсказуемые только для того, кто их сделал. Для пантер, привыкших к полумраку и теням, каждая такая вспышка будет как удар молнии по глазам.

Последним я приготовил зелье «Ночная прогулка»: очанка, белладонна, ромашка на водной основе. Рецепт, знакомый по записям Торна и проверенный на себе во время диверсий против звероловов. Обострённое ночное зрение на несколько часов. В густом подлеске, где тени сгущались до непроглядной черноты, эта способность видеть давала преимущество, равное хорошему фонарю, только бесшумное и незаметное для противника.

Три склянки, на себя и на тех из отряда, кому понадобится. Обеспечивать их зельями в полной мере я не собирался, но помочь был не прочь.

Когда я закончил, на столе выстроились рядком пузырьки с парализующей пастой, свёртки световых бомб и склянки с зельем. Рядом лежали обработанные стрелы, их наконечники блестели от тонкого слоя пасты, просохшей до матового налёта.

Торн заглянул в мастерскую, когда я укладывал снаряжение в котомку. Старик окинул взглядом стол, задержался на световых свёртках и хмыкнул.

— Не забудь вот это, — он положил на край стола холщовый свёрток, перевязанный бечёвкой. Внутри оказались пучки трав: тысячелистник, подорожник, кора ивового кустарника, завёрнутые в отдельные мешочки и помеченные угловатым почерком деда. — Против мелких ран. Пантеры дерут когтями и уходят, потом возвращаются, когда жертва ослабеет от кровотечения. Если кого зацепят, перевязывай сразу, не жди. Сохранишь так жизни.

Я принял свёрток, оценив его вес, подбросив на ладони. Торн готовил полевые аптечки, как всё остальное: скупо, точно, без единого лишнего листка.

— Спасибо, дед.

Торн буркнул что-то неразборчивое и ушёл, оставив меня заканчивать сборы. На пороге мастерской обернулся и добавил, глядя в сторону:

— Будь осторожнее. Пантеры хитрее, чем кажутся.

Рассвет пришёл серым и холодным, с низкими облаками, цеплявшимися за верхушки деревьев рваными клочьями. Воздух пах сыростью, какая бывает осенью. Когда я вышел из хижины с котомкой за спиной, луком Борга на плече и плащом из кабаньей шкуры поверх куртки, лес встретил меня тишиной, которая наступает за мгновение до того, как первая птица решается подать голос.

Группа собралась у восточных ворот Вересковой Пади, когда солнце ещё только подкрашивало облака снизу тусклым медным светом.

Всего шестеро, не считая меня.

Борг стоял впереди, проверяя крепления колчана и длину тетивы на своём луке, привычными, автоматическими движениями, от которых каждый ремешок ложился ровнее, каждая пряжка фиксировалась плотнее. Рядом с ним переминался с ноги на ногу Мартин, сын старосты, широкоплечий и рыжеватый, с лицом, которое выражало сосредоточенность пополам с плохо скрытым волнением. Лук у него был попроще моего: из простого ясеня без украшений, но крепкий, ухватистый, явно прошедший не одну охоту.

Браун и Дерек проверяли снаряжение молча, синхронными движениями, выдававшими людей, которые работали в паре так долго, что перестали нуждаться в словах. Ярек стоял чуть в стороне, его новый лук висел за спиной, а на поясе покачивался охотничий нож с костяной рукоятью, и парень то и дело касался его пальцами, будто проверяя, на месте ли.

Я подошёл последним, кивнул Боргу, пожал руку Брауну. Ярек шагнул навстречу с широкой улыбкой, которую я уже начинал считать его фирменным знаком.

— Готов? — спросил он, и глаза его блестели от возбуждения.

— Выдвигаемся, — Борг поднял руку, и отряд двинулся через ворота, растягиваясь неровной цепочкой по тропе, ведущей на северо-восток.

Первый день прошёл в тишине и размеренном темпе.

Борг вёл группу уверенно, выбирая тропы, которые я знал лишь частично, петляющие между каменными грядами и распадками, огибающие заболоченные низины и вырубки. Темп был ровным, без рывков и задержек, рассчитанным на пять дней непрерывного движения с полной выкладкой.

Лес за пределами моих обычных маршрутов оказался другим. Деревья стояли реже, между ними гулял ветер, и подлесок был ниже, состоящий из жёсткого кустарника и стелющегося можжевельника.

Камни попадались чаще — серые валуны, торчащие из земли горбатыми спинами, поросшие лишайником и мхом. Почва под ногами становилась каменистей, тропа петляла между россыпями щебня и выходами сланца на поверхность.

Я двигался привычно, считывая лес на ходу, и через полчаса Борг заметил, что я ориентируюсь не хуже его самого. Когда тропа раздваивалась у замшелого валуна, я указал влево, где земля была твёрже и суше, без луж, которые скопились на правом ответвлении после недавнего дождя.

— Там камни мельче, покатятся из-под ног, а слева пласт сланца сплошной, держит хорошо, — пояснил я, заметив вопросительный взгляд Борга.

Охотник одобрительно хмыкнул, и свернул влево.

Позже, когда группа обходила каменный язык, вдающийся в ельник, я остановился у ствола старой сосны и указал на кору.

— Медведица прошла здесь два дня назад, может, три. Видишь потёртость на высоте плеча? Она тёрлась боком, метила территорию. Дальше по тропе должны быть царапины на деревьях — граница её участка.

Борг присмотрелся, кивнул, подтверждая мои слова, и скорректировал маршрут, уводя группу южнее. Браун, шедший за ним, бросил на меня быстрый оценивающий взгляд и еле заметно качнул головой, словно подтверждая что-то самому себе.

К полудню мы углубились достаточно далеко, чтобы привычные ориентиры остались позади. Лес менялся, становился старше и тяжелее, стволы обрастали наплывами, корни вздыбливали землю горбатыми хребтами. Мана сгущалась постепенно, без резких переходов, и к вечеру первого дня я ощущал её покалывание на предплечьях отчётливее, чем дома.

Место для стоянки нашли вместе. Борг указал на прогалину у подножия скальной гряды, я добавил, что родник бьёт из-под камня двадцатью шагами правее и что ветер с этого направления унесёт дым костра в сторону от звериных троп.

— Откуда ты знаешь, что тут родник? — Мартин посмотрел на меня с недоверием, которое быстро сменилось удивлением, когда я раздвинул куст папоротника и обнажил гладкий камень, из-под которого сочилась тонкая струйка воды.

— Мох, — пояснил я, указывая на полосу ярко-зелёного бархата, тянувшуюся от камня к зарослям. — Такой оттенок бывает только у постоянного источника. Пересохший мох сереет за два дня.

Мартин присвистнул, а Ярек посмотрел на меня так, как мои ученики в прошлой жизни смотрели на наставника, когда тот показывал трюк, казавшийся волшебством, а на деле бывший простым наблюдением.

Пока Браун и Дерек рубили лапник для подстилок, я обошёл ближнюю опушку в поисках дикого тимьяна. Здесь, на высоте, трава росла мелкая, жёсткая, прижатая к камню, но у самого родника я нашёл несколько кустиков с лиловыми макушками, ещё не побитых первыми заморозками. Сорвал пучок, растёр между пальцами, и знакомый горьковато-пряный запах кольнул память о другой жизни, где такой же тимьян сушился на верёвке над крыльцом таёжной заимки.

Вечером, когда костёр прогорел до углей и запах жареного мяса с травами размягчил молчание усталых мужчин, разговор потёк сам собой. Браун рассказывал о традиции первой охоты в Бродах, когда молодой охотник должен провести в лесу трое суток один, без провизии и оружия, вернувшись с добычей, пойманной голыми руками.

— Ярек у меня ежа поймал, — Браун хлопнул сына по спине с силой, от которой парень крякнул. — Обычного, без колючек мановых. Приволок его в корзине из веток, гордый, как барон на параде. Бабка потом из того ежа суп сварила, весь дом на три дня провонял. Но традиция была соблюдена, да!