— Если кабан доберётся до деревни… — начал я.

— Пройдёт насквозь, — Торн закончил фразу, и его голос прозвучал глухо, как скрип старого ствола под ветром. — Стены Пади его задержат меньше, чем на минуту. А потом он дойдёт до вяза. И тогда грязная мана хлынет в корни, в Лей-линии, во всю сеть, которая питает Предел. Последствия будут ощущаться годами.

— Его нужно остановить.

— Его нужно убить, — поправил Торн. — Это милосердие, внук. Самое тяжёлое, какое бывает.

Тишина между нами заполнилась шелестом ветра в мёртвых ветвях поваленных деревьев. Где-то вдалеке, приглушённый расстоянием, раздался глухой удар, потом ещё один, потом протяжный и жалобный треск, с каким ломается ствол, простоявший сотню лет.

Кабан был где-то там. Крушил лес, не разбирая дороги, ведомый болью, которая не утихала и не отпускала.

— Обезумевшего зверя найти сложно, — Торн поднял посох и ткнул им в борозду. — Он непредсказуем. Может повернуть в любой момент, может бежать по прямой полдня, может затаиться и ударить из засады. Ядро выбрасывает волны, которые сбивают чутьё, даже моё. Я чувствую его присутствие, но определить точное направление не могу.

Он посмотрел на меня, будто нехотя принимал решение.

— Нам придётся разделиться. Я возьму юго-восток, где следы уходят к старым каменоломням. Ты пойдёшь на северо-запад, проверишь распадки и ельники ближе к Черному вязу. Серый пойдёт с тобой.

Сумеречный Волк. Страж, который лежал у входа в мастерскую. Торн доверял мне достаточно, чтобы отправить одного, и достаточно заботился, чтобы приставить охрану.

— Если найдёшь его, — Торн положил тяжёлую ладонь мне на плечо, и пальцы его сжались на мгновение, крепко и коротко, — не вступай в бой. Ты сильный, я вижу, как ты вырос. Но Скальный Кабан на вершине четвёртого ранга, с каменной бронёй и ядром, которое выбрасывает ману бесконтрольно. Даже если оно треснуло, силы у него хватит, чтобы размазать тебя по камням.

— И что тогда?

— Отступай. Веди его в мою сторону, если получится, Серый отправится ко мне и передаст сигнал, я пойму. Или просто уходи и жди, я найду тебя. Волк дорогу покажет.

Он убрал руку и отступил на шаг.

Жест вроде простой и огромный одновременно. Торн отпускал меня одного в глубину Предела, на поиски обезумевшего зверя четвёртого ранга. Старик, который два месяца назад запрещал мне высовываться за околицу хижины, теперь стоял передо мной и говорил: иди, справишься.

— Понял, — сказал я.

Торн кивнул, но я прекрасно видел, что он был не полностью уверен в своем решении. Беспокоился.

Мы вернулись к хижине засветло. Остаток дня я провёл за сосредоточенной подготовкой, как в те ночи перед выходом против звероловов.

Котомка собиралась иначе, чем для обычных вылазок. Мази заживления — три порции. Концентрат сонной крапивы — два пузырька, на случай, если придётся замедлить зверя, хотя бы на пару секунд. Раздражающая паста из огневки — одна банка. Бинты, верёвка, кресало. Фляга с водой, обработанной укрепляющим составом, чтобы держать тонус.

Лук Борга я проверил трижды. Тетива натянута ровно, без провисания. Древки стрел прямые, оперение не обтрёпано, наконечники заточены и смазаны. В колчан вошло пятнадцать штук, включая три с утяжелёнными наконечниками из железа, которые Фрам выковал по моему заказу совсем недавно.

Нож. Провёл пальцем по лезвию, убедившись, что «Рассечение» работает. Сталь отозвалась лёгким покалыванием.

Торн сидел за столом, перебирая какие-то корни и склянки для собственного выхода. Мы не разговаривали. Тишина между нами была рабочей, привычной для двух людей, занятых одним делом.

Заснул я сразу, как только голова коснулась подушки. Тело знало, что утром ему понадобятся все силы, и отключило сознание, как гасят масляную лампу.

Рассвет пришёл серым и промозглым. Я вышел из хижины, когда небо едва начинало светлеть, а деревья вокруг стояли чёрными силуэтами на фоне пепельного горизонта. Воздух был сырым, пах мокрой хвоей и грибами.

Торн уже ушёл. Его лежак был пуст, посох исчез с обычного места у двери, а на столе лежала записка с одним словом, написанным угловатым почерком: «Осторожнее».

Я закинул котомку на спину, подогнал ремни, проверил нож и лук. Вдохнул глубоко, выпуская воздух через сжатые зубы.

Тропа к месту, где мы с Торном стояли вчера, заняла час. Оттуда я повернул на северо-запад, как было условлено, двигаясь вдоль гребня, который отделял ельники от каменистых распадков.

Серый шёл где-то рядом. Я не видел волка, но ощущал его присутствие — лёгкое давление на границе восприятия, которое «Усиленные Чувства» интерпретировали как что-то среднее между запахом и звуком. Серебристая тень, скользящая параллельным курсом в пятидесяти шагах, за стеной подлеска, бесшумная и терпеливая.

Лес менялся по мере продвижения. Ельник уступил место смешанному лесу, потом берёзовой роще, потом снова ельнику, но уже другому, более старому, с толстыми стволами и просторными промежутками, через которые гулял ветер. Мох покрывал землю сплошным ковром, пружинящим под сапогами.

Первые два часа прошли без особых находок. Я двигался медленно, проверяя каждый подозрительный участок: поваленные деревья, разрытую землю, потемневшую траву. Усиленные Чувства работали в рассеянном режиме, вылавливая запахи и звуки из окружающего пространства, фильтруя привычный лесной фон.

На третьем часу я свернул к распадку, который огибал невысокий холм с каменистой макушкой. Тропа здесь была звериной, узкой и петляющей, и я шёл по ней осторожно, пригибаясь под ветвями.

Четвёртый час принёс запах. Слабый, рассеянный, но безошибочный для того, кто уже его чувствовал. Кислая гниль умерших растений, металлическая горечь повреждённой маны, тяжёлый мускусный дух крупного зверя, пропитавший воздух, почву и кору деревьев.

Пятый час привёл меня к цели.

Верхушки деревьев были сломаны, торчали белыми обломками на фоне серого неба. Кроны обрушились вниз, образовав завал из веток и листвы, через который пробивались тусклые лучи света.

Я поднялся на гребень и посмотрел вниз.

Распадок был уже, чем вчерашний, с более крутыми склонами, поросшими мхом и папоротником. На дне лежали деревья, вывернутые с корнями, шесть, может, семь стволов, каждый толщиной в мой торс. Земля между ними была перепахана бороздами, глубокими, свежими, с рыхлыми краями, которые ещё не успели осесть.

Борозды шли в одном направлении — на северо-восток, уходя за поворот распадка. Края были ровными, параллельными, вырезанными чем-то широким и тяжёлым. Копытом, обшитым каменной бронёй.

Я присел на гребне, положив ладонь на мох. Мана под землёй дёргалась рваными толчками, горячими и болезненными, каждый сильнее предыдущего, как последние удары сердца, которое вот-вот остановится.

Свежее. Очень свежее. Может быть, часовой давности.

Серый появился слева, бесшумно, как дым. Волк стоял на гребне в трёх шагах от меня, вздыбив шерсть на загривке, янтарные глаза сфокусированы на дне распадка. Его ноздри раздувались, и тихое, почти неслышное рычание вибрировало в горле.

Мана-зверь был рядом.

Скальный Кабан на вершине четвёртого ранга. С каменной бронёй, с треснувшим ядром, выбрасывающим волны грязной маны, делающей его безумным. Я развернул Усиленные Чувства настолько, насколько мог себе позволить, но зверя не почувствовал. То ли был дальше, то ли выбросы маны меня сбивали.

Но одно я знал точно, встреча с мана-зверем была неизбежной.

Я двинулся по следу. Ступал по самому краю борозд, стараясь не задевать рыхлые стенки.

Мох здесь почернел и свернулся трубочками, будто его ошпарили кипятком. Мёртвая трава рассыпалась в пыль при каждом касании, оставляя на пальцах жирный серый налёт.

Грязная мана ощущалась физически, давящей тяжестью в висках и горьким привкусом на языке. Усиленные Чувства работали рвано, то обостряясь до предела, то проваливаясь в ватную тишину, сбитые выбросами повреждённого ядра, которые прокатывались под землёй рваными толчками. Я усилием воли прикрутил восприятие до базового, и двинулся дальше, ориентируясь по бороздам.