Торн наблюдал за мной, опершись на посох. На его лице застыло выражение, которое я видел у старика лишь однажды, когда он показал мне подземную мастерскую. Удовлетворение мастера, передающего дело в руки, которым он, наконец-то, доверяет.

— Его смерть не должна быть напрасной, — произнёс Торн негромко. — Зверь прожил долгую жизнь и закончил её в муке, которой не заслуживал. Всё, что осталось от него, должно послужить делу. Какому именно — решать тебе, внук.

Элеонора Луэрис привезла цветок в Академию в холщовом мешочке, переложенном влажным мхом, который за десять дней пути ни разу не меняла. Мох оставался свежим, зелёным, словно его только что сорвали с камня у лесного ручья, и Луна старалась об этом не думать, потому что объяснение напрашивалось само, а она пока была к нему не готова.

Звёздный Венец лежал в мешочке как живой. Лепестки сомкнулись в плотный бутон, тёмно-синий снаружи, с едва уловимым мерцанием по краям, которое становилось заметнее в сумерках. Серебристая капля нектара в сердцевине загустела, превратившись в крохотную бусину, матовую и тёплую на ощупь. Цветок пах так, будто кто-то смешал утреннюю росу с нагретой солнцем смолой, и аромат этот не ослабевал, пропитывая ткань мешочка и всё, к чему она прикасалась.

В первую неделю после возвращения Луна положила мешочек в сундук под кроватью и закрыла крышку. Потом открыла. Потом закрыла снова. Потом достала цветок, развернула мох, подержала на ладони, вдыхая аромат, и убрала обратно. И так на протяжении многих дней, будто наваждение.

Она знала, что должна сделать. Устав Академии был однозначен: любые редкие ингредиенты, обнаруженные во время полевых заданий, подлежали сдаче наставнику для оценки, каталогизации и передачи в лабораторию старших магов.

Звёздный Венец был ингредиентом такой редкости, что за него дрались бы три кафедры одновременно. Кафедра зельеварения пустила бы его на укрепляющий эликсир для внутренних учеников. Кафедра артефакторики разложила бы лепестки на составляющие, выжимая каждую каплю маны для экспериментов с рунными матрицами. Кафедра теоретической магии заспиртовала бы его в колбе и поставила на полку, чтобы изучать структуру маны в растительных тканях следующие пару лет так точно.

Цветок стал бы частью чьего-то исследования. Строчкой в чьём-то отчёте. Образцом в чьей-то коллекции.

Луна вертела мешочек в руках, сидя на кровати в своей маленькой комнате на третьем этаже общежития Внешнего двора. За окном темнело, лампа на столе отбрасывала тёплый круг света на разложенные учебники и конспекты. Стены были тонкими, и из соседней комнаты доносился приглушённый голос Рины, которая зубрила формулы рунных цепей перед завтрашним зачётом.

Она подумала о Вике. О том, как он стоял перед ней у озера, протягивая свёрток из мха с выражением, которое она до сих пор не могла разобрать до конца. Спокойное, уверенное, с мимолётной тенью улыбки в уголках губ. Он отдал ей цветок ценой в сорок золотых так, будто протягивал горсть лесных ягод.

«Подарок. На прощание».

Подарок предназначался ей. Лично ей, Элеоноре Луэрис с Внешнего двора, а вовсе не Академии Серебряной Звезды и уж точно не кафедре теоретической магии.

На исходе второй недели, вечером перед первым экзаменом, Луна приняла решение.

Она заперла дверь комнаты, задвинула засов, проверила, что ставни плотно закрыты. Разложила на столе всё необходимое для медитации: кристалл-фокус на серебряной цепочке, чашу с водой, свечу из пчелиного воска.

Зажгла свечу, уложила кристалл в чашу, позволяя ему погрузиться на дно.

Развернула мох и положила Звёздный Венец на раскрытую ладонь.

Лепестки были прохладными, чуть влажными от конденсата. Внутреннее мерцание усилилось, когда пальцы Луны сомкнулись вокруг стебля, и воздух над ладонью дрогнул, наполнившись лёгким треском статики.

Мана цветка была иной, нежели всё то, к чему Луна привыкла за три года обучения. Академическая мана, разлитая по коридорам и аудиториям Серебряной Звезды, была ровной, прирученной, пропущенной через десятки рунных контуров и стабилизаторов, как вода через систему фильтров. Все для того чтобы студенты привыкали к ней и могли стабилизировать собственную энергетику. Мана Звёздного Венца пульсировала с собственным ритмом и характером, похожая на сердцебиение леса, которое она слышала, стоя рядом с Виком у озера с водопадом.

Луна погрузила лепестки в чашу с водой. Серебристый нектар растворился мгновенно, окрасив жидкость переливчатым опалесцирующим сиянием, и запах усилился, заполнив комнату ароматом, от которого сжималось что-то в груди, горько-сладкое, тоскливое и прекрасное. Лепестки побледнели, отдавая воде последние крупицы маны, и в чаше засветился кристалл-фокус, впитывая эссенцию, как губка впитывает влагу.

Луна закрыла глаза, положила пальцы обеих рук на край чаши и начала дышать.

Вдох через нос, медленный, четырёхсчётный. Пар от настоя касался лица, проникал через ноздри, оседал в лёгких тонкой плёнкой, которая покалывала изнутри. Выдох через рот, шестисчётный, направляя поток воздуха обратно к чаше, создавая замкнутый круг: вдох, усвоение, выдох, возврат.

Первые минуты шли гладко. Мана из настоя текла по каналам ровно, без рывков, заполняя внутренний круг, который Луна выстраивала месяцами тренировок, медленным, тёплым потоком. Кристалл-фокус в чаше пульсировал мягким ритмом, синхронизируясь с её дыханием, и казалось, что процесс пройдёт просто, безболезненно, как хороший урок по медитации.

Потом мана Предела, заключенная в красивом цветке, показала характер.

Поток дёрнулся. Резко, без предупреждения, будто кто-то повернул кран на полную мощность. Тёплая струйка превратилась в тугой жгут, который ударил по внутреннему кругу с силой, от которой перехватило дыхание. Каналы маны, привыкшие к дозированной, стабилизированной энергии Академии, затрещали, как сухие ветки под сапогом. Боль пронзила грудную клетку, расползлась по рукам и ногам, добралась до кончиков пальцев, и Луна вцепилась в край чаши дрожащими ладонями.

Дикая мана текла иначе. Она была плотнее, тяжелее, с зернистой текстурой, которая цеплялась за стенки каналов, расширяя их изнутри грубым, почти физическим давлением.

Каждая капля несла в себе отпечаток леса, его древних ритмов, его неуправляемой силы и равнодушия к человеческим системам контроля. Академические техники медитации, заточенные под работу с прирученной маной, пасовали перед этим потоком, как бумажный кораблик перед горным ручьём.

Луна почти потеряла контроль на третьей минуте. Внутренний круг трещал по швам, готовый развалиться, и она чувствовала, как мана растекается за его границы, заливая участки сознания, которые обычно оставались сухими и тёмными. Рефлекторно девушка сжала каналы, пытаясь сдержать поток стандартными техниками, и тут же получила обратный удар — волну боли, прошившую позвоночник от копчика до затылка.

Дикая мана сопротивлялась ограничениям. Она требовала пространства, свободы, и каждая попытка сжать её в рамки привычных конструктов оборачивалась всплеском агонии.

Луна стиснула зубы до скрежета и перестала бороться.

Вместо того чтобы удерживать поток, она раскрыла каналы. Полностью, до предела, убрав все внутренние заслонки, которые ставила годами тренировок, все фильтры и ограничители — всё, что отделяло её ядро от внешнего мира.

Мана, будто только ожидая этого, хлынула внутрь свободно, заполняя каждую полость и закоулок энергетической системы, и в какой-то момент, на грани обморока, сознание Луны синхронизировалось с потоком.

Барьер, который она штурмовала пять месяцев. Стена между рангами, которая не поддавалась ни усилиям, ни терпению, ни бессонным ночам над учебниками. Стена, о которую разбивались надежды и самооценка, снова, снова и снова, пока она не начала подозревать, что её дар слишком слаб, что Внешний двор — это её потолок, что барон Луэрис правильно сделал, отправив бесполезную бастардку подальше от семьи.