Я выдернул из котомки тряпку и прижал к лицу, завязав узлом на затылке. Импровизированная маска пропускала воздух, но задерживала взвесь.

Дым окутал передний край роя, и эффект проявился мгновенно. Насекомые, оказавшиеся в облаке, начали терять координацию, их полёт из прямолинейного стал хаотичным, крылья сбились с ритма, тела закрутились в воздухе и посыпались на землю, стуча хитиновыми панцирями по камням и корням. Глухой дробный перестук, будто горсть гороха, высыпанная на жестяной поднос.

Передняя треть роя развалилась за полминуты, осыпавшись вокруг меня ковром из подёргивающихся тел. Я подбросил в костерок ещё порошка и огневки, наращивая концентрацию, и дым стал плотнее, более едким, поднимаясь к кронам деревьев расширяющимся конусом.

Рой отреагировал.

Оставшиеся две трети массы перестали атаковать барьер и сгруппировались, стягиваясь в плотный клубок, который повис в воздухе метрах в пяти над землёй. Насекомые внутри него двигались с пугающей синхронностью, перестраивая формацию, и я наблюдал, как тёмная масса меняет очертания, вытягиваясь вертикально.

Голова оформилась первой, округлый нарост из тысяч тел, слипшихся в единую поверхность. Затем обозначились плечи, широкие и угловатые, торс, массивный и бесформенный, руки, длинные, свисающие ниже колен. Ноги проступили последними, толстые столбы, упёршиеся в землю и оставившие во мху глубокие вмятины.

Передо мной стояла фигура в человеческий рост, составленная из живой массы металлически поблёскивающих насекомых. Сквозь щели между телами пробивался тусклый бронзовый свет, пульсирующий в такт движению челюстей, которые продолжали работать даже в этой форме. Скрежет стал глубже, басовитее, похожий на утробный рокот механизма.

Система обновила информацию:

Состояние роя: Активирован режим концентрации. Псевдотело сформировано.

Уровень угрозы: Высокий.

Фигура шагнула к барьеру вяза, проигнорировав меня. Рука из тысяч насекомых поднялась и обрушилась на сферу кулаком.

Удар прошёл сквозь защиту, как камень сквозь оконное стекло. Барьер лопнул с хрустальным звоном, разлетевшись осколками мерцающего света, которые растаяли в воздухе, не долетев до земли. Волна маны, высвободившаяся при разрушении, ударила меня в грудь тёплым порывом, заставив отступить на шаг.

Вяз содрогнулся. Ветви качнулись, листва зашумела тревожно, и я почувствовал через «Единение с Лесом» отголосок боли, глухой и древней, как стон камня под давлением, которое длится столетиями.

Фигура из насекомых потянулась к стволу второй рукой.

Мана хлынула из моего резерва в правую кисть, концентрируясь на кончиках пальцев, и воздух вокруг ладони затрещал, наполняясь запахом петрикора. Я шагнул вперёд, разворачивая плечи, и полосы электричества сорвались с пальцев, вонзившись в бок роя насекомых.

Когти Грозы прожгли сформированное тело насквозь. Три голубовато-белые дуги прочертили тёмную массу, оставив дымящиеся борозды, в которых хитиновые панцири лопались и обугливались. Электрический разряд растёкся по фигуре, перескакивая от тела к телу, и сотни насекомых посыпались на землю, сжигая крылья и дёргая лапками в агонии.

Фигура покачнулась, в её боку зияла дыра размером с мою голову. Рой зашевелился, перегруппировываясь, затягивая повреждение свежими телами из резерва, и дыра закрылась за считаные секунды.

Я ударил снова. Когти Грозы рассекли левое плечо фигуры, отделив «руку» от «торса».

Отсечённая конечность рассыпалась на полпути к земле, превратившись в облако обугленных насекомых, которые осели на мох чёрной россыпью. Но правая рука уже тянулась к коре вяза, и челюсти тысяч особей заработали с удвоенной скоростью.

Я метнулся к котомке, схватил последний пузырёк с огневкой и размазал его содержимое по комку полыни. Швырнул горящую смесь прямо в центр фигуры, целясь в грудь, туда, где плотность роя была максимальной.

Когти полоснули по комку в полёте, активируя смесь. Вспыхнуло красиво, огненным цветком, и тут же из кома повалил густой дым, разрывая конструкцию изнутри. Фигура задёргалась, насекомые в её ядре потеряли связность, и верхняя половина тела осыпалась лавиной мелких тел, которые падали на землю, корчась и скрючиваясь. Скрежет стал прерывистым, рваным, как заикающийся крик.

Остатки роя, сотни три, может, четыре, особей, сбились в рыхлый клубок у подножия вяза, дезориентированные дымом, но всё ещё живые, всё ещё вгрызающиеся в кору теми челюстями, что уцелели. Я собрал последние крохи маны и ударил Когтями Грозы в упор, с обеих рук, вкладывая всё до капли.

Шесть полос молний прошили клубок насквозь. Воздух вспыхнул белым, запах горелого хитина забил ноздри даже через маску, и от оглушительного треска заложило уши. Когда свет погас и дым рассеялся, у корней вяза лежала груда обугленных панцирей, дымящихся и неподвижных.

Навалилась тишина, оглушающая после минут непрерывного скрежета. Я стоял, тяжело дыша, руки свисали вдоль тела, пальцы мелко тряслись от полного истощения маны. В висках стучало, перед глазами плыли цветные пятна.

Запах ударил следом.

Он не принадлежал ни моей смеси, ни горелому хитину, что-то иное, тягучее, сладковатое, похожее на перезрелый фрукт, забытый на солнце. Он поднимался от обугленных тел, невидимым облаком растекаясь по лощине, впитываясь в воздух, в мох, в одежду.

Голова закружилась мгновенно, будто кто-то дёрнул землю из-под ног, и я покачнулся, хватаясь за ближайший корень.

Тряпка пропиталась насквозь за время боя, дым и пот превратили её в мокрый компресс, который больше не фильтровал ничего. Сладковатая взвесь проникала с каждым вдохом, оседая на языке приторным привкусом, заполняя лёгкие ватной тяжестью.

Я сделал шаг к вязу, пытаясь оценить повреждения коры, и мир качнулся. Деревья накренились влево, потом вправо, потом потолок из листвы провалился вниз, и земля ударила в плечо, твёрдая и холодная.

Система мелькнула перед тускнеющим взглядом:

Обнаружен токсин: Парализующий осадок Мановой Саранчи.

Иммунитет к простым ядам: активирован. Односоставный токсин нейтрализован.

Статус: усыпляющий эффект сохраняется. Период действия: 2–4 часа.

Буквы расплылись, слились в одну большую кляксу. Я попытался моргнуть, сфокусироваться, но веки стали свинцовыми, неподъёмными, и темнота подступила со всех сторон, мягкая и настойчивая.

Последнее, что я ощутил перед провалом, было тепло. Земля подо мной пружинила, как густой мох, только плотнее, мягче, словно корни вяза сместились, подстелив мне ложе из живой древесины.

Свет вернулся неохотно, просачиваясь сквозь закрытые веки тусклыми красноватыми пятнами.

Я лежал на чём-то мягком, упругом и тёплом. Ощущение было странным, под спиной пружинила поверхность, которая дышала вместе со мной, чуть приподнимаясь на вдохе и оседая на выдохе. Запах горелого хитина исчез, сменившись медовым ароматом коры вяза, густым и обволакивающим, заполняющим лёгкие с каждым вдохом. Воздух был чистым, свежим, без единой примеси того сладковатого токсина, который свалил меня.

Я открыл глаза и обнаружил, что лежу у основания вяза, прижавшись щекой к корню. Корень был тёплым, гораздо теплее, чем полагалось дереву, даже стоящему на пересечении Лей-линий. Сознание прояснялось медленно, толчками, выталкивая остатки дурмана из головы по капле, и каждая мысль была ещё вязкой, липкой.

Тел насекомых не было. Ни одного.

Я сел, опираясь на корень, и огляделся. Лощина выглядела так, будто боя никогда не происходило. Мох вокруг вяза был цел, ни копоти, ни обугленных панцирей, ни тёмных пятен от сгоревшей полыни. Камень, на котором я разводил костерок, лежал чистым, без следов сажи. Воздух пах утренней свежестью, медовой корой, и ничем больше.

Я медленно повернул голову, осматривая поляну в каждом направлении. Кусты целы, папоротники стоят ровно, ни одна ветка не сломана.