В основании рукояти, там, где хвостовик клинка входил в кость, я оставил углубление. Небольшую полость, размером с ноготь большого пальца, гладкую и аккуратную, спрятанную под навершием. Руны я ставить пока не мог, у меня попросту не было ни одной подходящей, ни знаний о том, какие существуют и как их наносить. Но материал рукояти, пропитанный маной Земли, был способен принять руну и удерживать её заряд, и однажды, когда я найду нужное знание, эта полость станет гнездом для усиления.

Хвостовик вклеил рыбьим клеем и зафиксировал двумя латунными штифтами, пробив кость насквозь. Клей схватился за час, штифты держали мёртво, без малейшего люфта.

Обмотку рукояти я делал из полоски сыромятной кожи, вымоченной в тёплой воде. Мокрая кожа ложилась послушно, принимая форму ладони, а при высыхании стягивалась, намертво обнимая кость. Я наматывал витки плотно, внахлёст, с перекрещиванием в ключевых точках для дополнительного сцепления. Края промазал воском, чтобы влага не проникала под обмотку.

Когда работа была закончена, я взял нож в руку.

Вес распределился идеально. Клинок чуть перевешивал рукоять, ровно настолько, чтобы при колющем движении остриё шло вперёд само, без дополнительного усилия кисти. Рукоять заполняла ладонь полностью, пальцы ложились в ложбинки, большой палец упирался в обух, и хватка была надёжной, крепкой, без возможности проскальзывания даже мокрыми руками.

Я крутанул клинок в пальцах, проверяя баланс на вращении, и усмехнулся. Старый Ахмед из Дагестана, который тридцать лет точил ножи в мастерской у перевала, одобрил бы посадку хвостовика. Именно он научил меня выводить спуски и подгонять рукоять под хватку, когда я гостил в заповеднике «Бежта».

Прямой укол, обратный рез, восходящий подрез, блок предплечьем с перехватом на обратный хват. Клинок рассекал воздух с тихим свистом, и каждое движение ощущалось правильным, выверенным, как хорошо настроенный инструмент.

Торн сидел на крыльце, наблюдая за моей работой, и когда я протянул ему завёрнутый в ветошь «Клык», старик принял его молча. Развернул, осмотрел лезвие, провёл пальцем по руне «Рассечение», проверяя, не повреждена ли. Потом кивнул, убирая нож в ножны на поясе, и в кивке этом было всё: возвращённый долг принят, и новый порядок установлен.

У деда был его нож. У меня теперь был свой.

Шкуру Скального Кабана я нёс в мешке за спиной, и она оттягивала плечи так, будто я тащил свёрнутый ковёр. С кирпичами. Каменные наросты я срезал накануне, но сама шкура оставалась плотной, жёсткой, пропитанной остатками земляной маны, которая делала её тяжелее обычной кожи в два с лишним раза. В том и была ее особенность и уникальность.

Дубильщик в Вересковой Пади жил на южной окраине, за кузницей Фрама, в приземистом доме с широким навесом, под которым стояли чаны с дубильным раствором и развешанные для просушки шкуры. Запах стоял соответствующий, кислый, тяжёлый, въедливый, от которого слезились глаза за десять шагов до порога.

Хозяин вышел навстречу, услышав скрип калитки. Кряжистый мужик лет под пятьдесят, с руками, побуревшими от дубильных растворов до такой степени, что кожа на ладонях напоминала выделанный пергамент. Голова обрита наголо, видимо, чтобы волосы не лезли в работу, а лицо было широким, плосковатым, с маленькими хитрыми глазками, глубоко посаженными под тяжёлыми надбровными дугами.

— Внук Торна? — он протянул руку. — Подрос, малец. Как есть подрос!

Рукопожатие у него было крепким, цепким, с шершавостью наждака. Уолт, именно так звали дубильщика, окинул мой мешок профессиональным взглядом и присвистнул.

— Тяжёлая поклажа. Что принёс такого интересного?

Я развязал мешок и расстелил шкуру на длинном столе под навесом. Уолт склонился над ней, провёл ладонями по внутренней стороне, пощупал края, ковырнул ногтём срез.

— Скальный Кабан, — произнёс он с уважением, которое обычно приберегал для особо ценного материала. — Вижу по структуре. Плотная, жёсткая, с остаточной маной. Кто снимал?

— Дед.

Уолт поднял глаза, посмотрел на меня оценивающе, после чего показал большим пальцем поперек горла.

— Ты или зверолов?

— Я.

Дубильщик после моего ответа уважительно хмыкнул и вернулся к осмотру. Его пальцы нашли участки, где каменные наросты оставили утолщения, провели по ним, проверяя целостность. Потом он выпрямился, вытер руки о фартук и скрестил их на груди.

— Из такой шкуры можно сделать многое. Доспех, если хватит на нагрудник. Сумку, которая выдержит удар молотком. Или… — он прищурился, — плащ. Если тебе нужна защита, которая не стесняет движений.

— Плащ, — сказал я без раздумий. — Длинный, с капюшоном. Чтобы прикрывал спину и плечи.

Уолт кивнул, и в его глазах загорелся интерес мастера, которому предложили нестандартную задачу. Вот только задача была из тех, которые и сам мастер не прочь воплотить в жизнь.

Следующие два дня мы работали вместе.

Уолт начал с вымачивания. Шкуру погрузили в чан со специальным раствором, от которого у меня защипало глаза — смесь дубовой коры, извести и чего-то, что Уолт называл «потовой солью» и наотрез отказался раскрывать состав. Мана, остававшаяся в шкуре, реагировала на раствор слабым оранжевым свечением, которое постепенно бледнело по мере того, как грязная энергия вымывалась из волокон.

— Обычная шкура мокнет сутки, — объяснял мужчина, помешивая раствор длинной палкой. — Эта будет трое. Земляная мана въедается глубоко, в самую сердцевину волокна. Если не вытянуть до конца, кожа со временем начнёт каменеть, станет хрупкой, будет трескаться на сгибах. Но ты не боись, она впитает снова, но правильно, — подмигнул он, — и тогда совсем другой разговор.

Пока шкура вымачивалась, Уолт снял с меня мерки. Плечи, руки, длину от шеи до колен. Потом нарисовал на бересте выкройку, прямыми уверенными линиями, без линейки и угольника, на глаз, с точностью, которую давали десятилетия ремесла.

— Плащ из такой кожи будет тяжелее обычного, — предупредил он, складывая бересту. — Раза в полтора. Зато прочность соответствующая. Я обработаю её своим составом, он придаст эластичности, но базовая плотность останется. На выходе получишь вещь, которую обычный меч прорежет с трудом.

— А арбалетный болт? — припомнил я свою недавнюю рану.

Уолт поскрёб бритую макушку и даже всерьез задумался.

— Болт, скорее всего, не пробьёт. Застрянет в толще кожи, если расстояние больше двадцати шагов. Ближе, может и пройти, но на излёте точно задержит, — он хмыкнул. — Ушиб, правда, будет зверским. Синячище оставит на полтуловища. Но живой останешься, а это, согласись, главное.

— Трудно не согласиться.

На третий день шкуру достали из чана, отжали, растянули на деревянной раме и начали скоблить. Уолт работал тупым ножом, снимая внутренний слой, размягчённый раствором, до тех пор, пока кожа не стала однородной по толщине. Я помогал, придерживая раму и подавая инструменты.

Кройку и шитьё Уолт делал сам, отказавшись от моей помощи с категоричностью мастера, которому физически больно видеть чужие руки на своём материале. Его шило входило в кожу с усилием, пробивая плотную структуру, а нить, вощёная, толстая, как бечёвка, ложилась ровными стежками, каждый на одинаковом расстоянии от предыдущего. Я пока так точно не мог.

Готовый плащ я забрал еще через два дня.

Тёмно-бурая кожа мягко блестела в утреннем свете, пропитанная составом Уолта, который придал ей матовый, приглушённый блеск. Плащ лёг на плечи ощутимым, но комфортным весом, распределившись равномерно, благодаря широкому воротнику и двум кожаным ремням, пересекающим грудь. Капюшон откидывался назад свободно, а при необходимости натягивался до самого носа, закрывая лицо от ветра и дождя.

Полы доходили до колен, открывая ноги для свободного шага. По бокам Уолт вшил разрезы, чтобы руки не путались в ткани при быстром движении, и каждый разрез застёгивался на костяную пуговицу, вырезанную из того же клыка кабана, который пошёл на рукоять ножа.