Я проследил взглядом их траекторию и понял, что они обходили территорию крупного зверя, чей запах ещё стелился над подлеском. Система условных звуков работала безотказно: один тявк означал «опасность, замри», второй, «обходим». Каждая лиса реагировала мгновенно, без промедления и без необходимости видеть источник угрозы. Акустическая координация, отточенная поколениями выживания среди хищников, превосходящих их по размеру и силе. Подобное не могло не завораживать.

Позже, ближе к полудню, когда солнце пробивалось сквозь кроны косыми столбами пылинок и мошкары, я сел отдохнуть на валун у ручья и увидел стаю мелких птиц. Серо-голубые, размером с дрозда, с короткими округлыми крыльями и длинными хвостами, они перелетали с ветки на ветку плотной группой, держась друг от друга на расстоянии вытянутого крыла.

Я наблюдал за ними минут пятнадцать, забыв про флягу с водой, зажатую в руке. Стая двигалась синхронно, будто связанная невидимыми нитями. Когда передняя птица чуть меняла направление полёта, вся группа повторяла манёвр с задержкой в долю секунды, волна движения прокатывалась от головы строя к хвосту, и в результате стая изгибалась в воздухе плавной дугой, как серебристая рыба, уходящая от преследования.

Потом я понял, что именно они делали. Они чувствовали приближение хищника.

Ястреб появился из-за кроны старой ели секунд через десять после того, как стая резко сменила курс. Хищная птица пронеслась через пространство, где мелкие птицы находились мгновением раньше, и ушла вверх, промахнувшись. Стая уже была в сорока метрах южнее, нырнув в густой подлесок, недоступный для ястребиного пике.

Коллективное восприятие. Каждая птица по отдельности могла пропустить приближение хищника, быть слишком занятой кормёжкой или чисткой перьев. Но стая из двадцати пар глаз и ушей покрывала пространство вокруг себя сплошным сенсорным куполом, и любое нарушение, тень на периферии зрения, изменение воздушного потока, подозрительный звук, мгновенно передавалось всей группе.

Я записал наблюдения в блокнот и двинулся дальше, ощущая, как Усиленные Чувства откликаются на увиденное, подстраивая восприятие. Не копируя поведение птиц или лис, скорее, впитывая принцип: коллективная внимательность компенсирует индивидуальные слабости. Один человек в лесу видит только то, что перед ним. Человек, настроенный на лес, чувствует его весь.

На исходе третьего дня, у мутной рыжей реки, через которую предстояло переправиться, я увидел знакомый силуэт.

Медвежонок стоял на противоположном берегу, у самой воды, и пил, опустив массивную голову к потоку. Бурая шерсть с металлическим отливом, каменные наросты на плечах и загривке, мощные лапы, вдавливающие гальку в илистое дно. Тот самый скальный медвежонок, которого мы с Торном лечили от отравления железистым молочаем. Тот, от которого я получил «Каменную Плоть».

Он вырос. Заметно вырос за эти месяцы, набрав в холке добрых полметра и раздавшись в плечах. Каменные наросты, тогда бывшие тусклыми буграми на мягкой детской шкуре, теперь оформились в плотные пластины, перекрывающие друг друга, как черепица на крыше. Движения стали увереннее, без той щенячьей неуклюжести, которую я помнил, когда оглушённый ядом зверёныш дёргал лапами на нашем столе.

Система подсветила его мягким контуром.

Объект: Скальный медведь (молодой самец).

Ранг: 1 (пробуждён, стадия формирования).

Состояние: Здоров.

Пробуждён. Тогда он был не пробуждённым, обычным детёнышем без активных сил. Теперь его ядро начало формироваться, и каменные наросты на теле реагировали на ману, подрагивая мелкой вибрацией, которую я ощущал даже через воду.

Медвежонок поднял голову, заметив меня. Вода стекала с морды тяжёлыми каплями, маленькие глаза уставились на меня из-под каменного нароста на лбу.

Три секунды мы смотрели друг на друга через ширину реки.

Зверь фыркнул, коротко и почти по-домашнему, тряхнул головой и потрусил вверх по берегу, к зарослям ольхи, где между деревьями мелькнул куда более массивный силуэт. Медведица, его мать, наблюдала из подлеска, и я поймал на себе её взгляд — тяжёлый, оценивающий, лишённый агрессии, но и доброты тоже.

Она запомнила мой запах с того вечера, когда я склонился над её детёнышем с ложкой горького отвара. Запомнила и решила, что убивать меня пока незачем.

Пока.

Медвежонок скрылся в зарослях вслед за матерью, и лес сомкнулся за ними, будто их тут и не стояло. Только глубокие следы в прибрежном иле подтверждали, что встреча была реальной.

К пятому дню я вышел к водопадам.

Шум его я услышал на исходе четвёртого дня, когда Длинная Балка вывела к подъёму на скальный выступ. Гул стоял ровный, глубокий, проникающий в грудную клетку басовитой вибрацией, от которой зубы начинали ныть. Воздух пах водой, камнем и чем-то свежим, минеральным, похожим на запах, который бывает после грозы.

Подъём по скальной тропе занял два часа. Камень был мокрым от постоянной водяной взвеси, висевшей в воздухе плотным туманом, и каждый шаг требовал проверки на устойчивость. Сапоги скользили на гладких выступах, руки хватались за мокрые уступы, колени подрагивали от напряжения.

Когда я вышел на верхнюю площадку и взглянул вниз, дыхание перехватило.

Вода обрушивалась с высоты в тридцать с лишним метров, сплошной стеной, сверкающей на солнце мириадами капель. Поток был мощным, широким, заполняющим ущелье от стены до стены, и гул его заглушал все остальные звуки, превращая мир в белый рёв и радужную пыль. Внизу бурлила каменная чаша, заполненная пенящейся водой цвета расплавленного серебра, от которой поднимались клубы тумана, укутывая скалы влажной завесой.

По краям чаши, на камнях, выступающих из-под воды, росли кусты. Серебристый Вьюн оплетал валуны тонкими лозами, цепляясь за трещины и выступы, и среди его мелких, серо-зелёных листьев темнели гроздья ягод, плотных, тяжёлых, покрытых капельками влаги, которые блестели в косых лучах утреннего солнца.

Я спустился к чаше, балансируя на мокрых камнях. Брызги оседали на лице и руках, холодные и колючие, пропитывая одежду за считаные минуты. Плащ из кабаньей шкуры держал влагу, кожа не промокала, но капюшон пришлось откинуть, чтобы видеть, куда ставить ноги.

Ягоды росли на лозах густыми кистями, каждая по семь-десять штук. Я срезал грозди ножом, захватывая часть стебля, как учил Торн, и укладывал в холщовый мешочек, переложенный мхом. Мох использовал обработанный, тот самый, насыщенный глиной, который сохранял свежесть Звёздного Венца на протяжении недель. Для Вьюна эффект должен быть аналогичным.

За два часа я набрал полный мешочек, оставив на кустах достаточно ягод, чтобы растение могло восстановиться к следующему сезону. Привычка из прошлой жизни, вбитая в кровь: никогда не бери больше, чем лес может отдать без ущерба.

Поднявшись обратно на площадку, я присел у края обрыва, глядя вниз на водопады. Радуга повисла в водяной пыли, изогнувшись яркой дугой от одной стены ущелья к другой, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь туман, рисовали на камнях узоры из света и тени, которые менялись с каждым порывом ветра.

Я достал блокнот и карандаш. Дополнил карту Торна, отметив расположение водопадов, подходы к чаше, места произрастания Вьюна и безопасные площадки для ночлега. Рядом зарисовал контуры скал и направление потока, чтобы при следующем визите не тратить время на разведку.

Именно в этот момент мана вокруг меня словно сгустилась.

Ощущение пришло за долю секунды до звука. Давление на кожу, покалывание в затылке, мгновенное обострение всех чувств. Усиленное Восприятие взвыло и захлебнулось потоком информации одновременно: движение воздуха сверху, смещение тени, свист рассекаемого пространства.

Я рухнул на камень плашмя, вжимаясь грудью в мокрую поверхность.

Металлическое перо длиной с мою ладонь вонзилось в скалу в полуметре от моей головы. Каменная крошка брызнула в стороны, мелкие осколки секанули по лицу. Перо вошло в породу на треть длины, и воздух вокруг него дрожал, потрескивая от остаточной энергии, которая пропитывала каждый миллиметр вороненой стали.