Я так понял, Назарову срочно требовалось привести мысли в порядок и посоветоваться с Котовым. Выбрать тактику допроса. Обсудить какие-то нюансы.

Ну или просто-напросто майор никак не мог осознать, что его друг оказался предателем. Да еще каким! Устроил показную гибель, проник в Ставку под видом другого человека и на протяжении больше чем недели творил черт знает что. Другой вопрос, зачем ему это?

Я вдруг споткнулся на ходу. Замер. Мы как раз шли по коридору в сторону оперативной комнаты.

Меня вдруг осенило. Словно обухом по голове.

Да потому что так поступил бы Пророк! Тьфу, ты! Крестовский!

Оказаться в теле Воронова и оставаться капитаном — рискованно. Шизик не знает специфического жаргона, правил заполнения протоколов, особенностей работы. Он не чекист. И не мент, как я.

То есть, явись Крестовский под личиной Воронова в Управление, где его ждут, как супер-пупер спеца, он бы спалился в первый же день. Либо через два дня.

Да, должность и звание у Воронова — заманчивое прикрытие. Но слишком велеки риски.

А вот быстренько изменить имя, занять место никому на хрен не нужного сержанта связи…да еще если у тебя имеется вся информация о действиях красной армии, о ее составе, о событиях…Вот это — идея из разряда гениальных.

Значит, Крестовский должен был подготовить такой финт ушами заранее. Выходит, он знал, кем очнется в 1943 году. Подсуетился предварительно. Чтоб потом действовать без опаски.

И тут меня долбануло по башке второй раз. Очередной догадкой. Крошечной, абсолютно безумной деталью.

Я выдал сказку про капитана Воронова и был уверен, что это — сказка.

Но ведь чёртов Воронов, мать его, действительно оказался предателем. Совпадение? Не думаю. Чудеса? Вот уж точно нет.

Что, если это была не моя фантазия, а остаточная память настоящего лейтенанта Соколова? Что, если Воронов реально прижимал портфель и смотрел в небо?

Просто я озвучил последнюю визуальную картинку, которую зафиксировал мозг Соколова за сколько-то минут до смерти. Озвучил чужое воспоминание, искренне веря, что это выдумка. Выходит, в моей башке до сих пор болтаются обрывки памяти мертвого лейтенанта.

Но самое главное…

Охренеть! Получается, я, наконец, вышел на Крестовского!

Ошарашенный внезапными «открытиями», посетившими мою голову, я остановился слишком резко. Шедший следом Карась со всего маху влетел мне в спину.

— Твою мать, Соколов! — глухо выругался старлей. — Ты чего? Заснул на ходу?

— Задумался, — буркнул я.

— Под ноги смотри лучше, — проворчал Мишка, легонько подталкивая меня вперед.

Мы двинулись дальше по гулкому коридору Управления.

Впереди, тяжело впечатывая сапоги в пол, шагал Назаров. Котов двигался за ним мрачной тенью. Мы с Карасевым топали следом.

Сидорчук остался внизу, в подвале. Последним распоряжением Котова было — находиться рядом с пленным. Других пока не поступало. Соответственно, Ильич добросовестно исполнял приказ.

Я покосился на Карася. Тот шел рядом со мной, хмурый, напряжённый. Ситуация с Назаровым подпортила настроение всем. Кроме меня.

Мой мозг сейчас работал в режиме максимальных аналитических возможностей.

Открытие, которое только что долбануло по башке, вызвало не только ступор, но и лёгкое раздражение.

Одно дело — играть роль постороннего человека, и совсем другое — осознавать, что куски его личности всё еще плавают где-то в нейронных связях, подкидывая сюрпризы. К тому же сюрпризы неконтролируемые.

Хотя… на эту биологическую аномалию можно посмотреть иначе. Так-то в ней кроются охренительные возможности.

Одна из моих проблем на ближайшие дни — товарищ Белов. Он лично знал Соколова и наша встреча состоится как бы уже не сегодня вечером.

Велика вероятность, что я спалюсь на какой-нибудь мелочи во время разговора с генералом. Но, если у меня получится подобрать ключик к «архивам» лейтенанта, есть возможность подготовиться.

Надо только хорошенько напрячься. Вытащить из подсознания хоть какой-то совместный эпизод с Беловым. Достаточно вспомнить парочку моментов из прошлого, где фигурирует этот Белов, а потом в момент общения навязать ему разговор о конкретных ситуациях. Самому удариться в ностальгию.

Затем, опять же самому, завести разговор о переменах в характере. Списать все на контузию. Мол, побывав на краю смерти, мягкотелый лейтенант вдруг обрел мужество и решительность. А что? У некоторых после клинической смерти ложки ко лбу липнут и третий глаз открывается.

Я попытался сосредоточиться на фамилии «Белов». Хотя бы вспомнить лицо. Мысленно представил себе стену, за которой лежит информация о жизни Соколова.

В висках мгновенно стрельнуло острой болью. Перед глазами поплыли какие-то мутные, неразборчивые серые пятна. Ни звуков, ни запахов, ни лиц.

Меня слегка мотнуло в сторону. Естественно, на Карася.

— Соколов! Да что с тобой? — Мишка остановился, хмуро посмотрел на меня, — Плохо? Контузия опять? Рана на плече?

— Все нормально, — процедил я сквозь зубы.

На самом деле в моей башке снова активизировался чертов набат. Долбил теперь не только в виски, но и в затылок. Видимо, от перенапряжения.

— Ну а если нормально, хватит под ногами мешаться, — психанул старлей, — То дорогу перегораживаешь, то прямо на меня валишься!

Я молча отодвинулся от Карасева и пошёл вперед. Глухое раздражение стало очень даже острым.

Хрен там плавал. Подсознание, тем более не мое, — это не картотека, которую можно просто открыть и полистать. Память Соколова запечатана. По идее, достать из собственной башки воспоминания лейтенанта я могу. Они же там, получается, есть. Но пока не знаю, как.

Думаю, нужен триггер. Жесткий эмоциональный или визуальный толчок. Просто так, по желанию, ничего не выйдет.

— Соколов! Твою мать!

Я оглянулся на громкий окрик Карасева.

Мишка стоял возле входа в оперативную комнату и смотрел на меня напряженным взглядом. С подозрением. Назаров и Котов уже вошли в кабинет.

Размышляя о чертовом Соколове, я ухитрился проскочить мимо нужного помещения. Задумался.

Со стороны все это, конечно, выглядело странно. Сначала меня кидает по коридору от стенки до стенки, потом вообще взял и промаршировал мимо оперской.

— Что? — с невозмутимым видом ответил я Карасю, — Ты мне всю голову забил.

Крутанулся на месте, в несколько шагов оказался возле двери и с наглой физиономией просочился внутрь.

— Я⁈ — Искренне удивился старлей, — Да я вообще твою голову не трогал!

Последнюю фразу он буркнул под нос. Чтоб не раздражать громкими возмущениями майора.

Назаров, конечно, был сильно на взводе. Он рухнул на стул, оперся локтями о столешницу, закрыл лицо ладонями. И так сидел несколько минут.

Мы втроем — я, Котов и Карасев — молча стояли рядом. Потом капитан понял, что выглядит это крайне нелепо. Выстроились перед Сергеем Ильичом, как школьники перед директором.

Котов взял свободный стул, подтянул его ближе к майору, и тоже уселся. Карась уже привычно метнулся к подоконнику, вытащил из кармана монету, принялся гонять ее между пальцами. Значит, нервничает. Или о чем-то думает. Я скромненько притулился к стене.

— Бл… — Отчётливо произнес майор себе в ладони, затем убрал руки и посмотрел на нас.

Мы тактично промолчали. Если начальство изволит материться, значит так оно надо.

Лицо у Назарова было серым, землистым. Он потянулся к графину, налил воды в граненый стакан, звякнув горлышком о стекло. Выпил залпом. Едва не расплескал половину на грудь. Несколько капель стекли по подбородку, но он даже не попытался вытереть их.

— Соколов, — вдруг хрипло произнес майор, глядя на пустой стакан в своих руках. — Сядь.

Я оторвался от стены, пододвинул свободный стул, сел напротив.

— Ты же мне говорил, — голос Сергея Ильича звучал глухо. — В первый день. Когда приехали из госпиталя. Ты мне всё разложил по полочкам. Что Воронов вел себя странно. Что он всё время ждал налета. Что выпрыгнул с этим чертовым портфелем…