Судя по тому, что взгляд фрица снова опустился вниз, он прекрасно понял, о чем я говорю.

Пальцы снайпера, лежавшие на коленях, мелко задрожали. Это был не страх смерти, а животный ужас перед потерей личности. Пожалуй смерть он бы сейчас реально принял как награду.

— Но есть другой вариант. Сделка. Ты даешь мне ответы. Сколько вас было человек? Где находится радист? Во сколько вы получили сигнал? А взамен я даю тебе слово советского офицера. Тебя расстреляют. Умрешь как солдат. Выбирай, стать овощем с клеймом предателя или уйти достойно.

В допросной воцарилась мертвая, звенящая тишина. Даже Назаров перестал дымить, внимательно наблюдая за развернувшейся перед ним сценой. Внутренняя борьба фрица была видна невооруженным глазом — идеалы рейха трещали под напором личного краха.

Помнится, мой преподаватель по профайлингу, когда я проходил этот курс, говорил одну занимательную вещь. Люди делятся на сучки и веточки. Все, без исключения. Веточка, если на нее нажать, не сломается. Она согнется, а потом выпрямится. А вот сучок — ему придет конец. Веточки — люди со слабым стержнем. Нытики, трусы. Сучки — те, кто имеет твердые убеждения и отличается сильным характером. И на самом деле сломать вторых гораздо проще, чем первых.

— Zehn Uhr… — наконец хрипло выдавил он, — В десять вечера. По рации пришел короткий сигнал на выдвижение.

— Кто передал? Состав группы?

— Восемь бойцов и радист. Мы высадились две ночи назад. Радист принял координаты засады и точное время выхода генеральского кортежа ровно в двадцать два ноль-ноль. Он остался в месте, где мы ожидали приказа. Я…— фриц замялся, а потом все-таки закончил свою мысль, — Я покажу на карте.

Через двадцать минут мы вышли из допросной, выжав из немца всё до последней капли. Получили полный расклад по группе, которую Абвер закинул для уничтожения армейского командования. Точка высадки, запасные маршруты, пароли.

Теперь Назаров с Котовым имели оперативные данные для перехвата вражеского радиста. А я — то, что нужно лично мне. Подтверждение.

Эти диверсанты вообще никак не связаны с Крестовским. Моя версия оказалась верной на все сто. Версия, которую, естественно, благоразумно оставил при себе.

Шизик просто перехватил сигнал о появлении немецких спецов неподалеку от Свободы. Понял, что готовится ликвидация Казакова, и только тогда начал действовать. Встроил чужую операцию в свой план, расчищая немцам дорогу, чтобы изменить историю.

Отсюда напрашивался один вывод — каждую ночь он ходил в разрушенную церковь вовсе не для того, чтобы отстукивать информацию своим кураторам. Он слушал эфир.

Прием сигнала абсолютно невидим и безопасен. Высокая колокольня старого храма давала идеальную точку для антенны. Крестовский сидел там и, пользуясь знаниями из будущего о немецких частотах и шифрах, просто читал чужие радиограммы. Скорее всего, в одну из ночей он все-таки что-то передавал. Что и кому я очень постараюсь узнать. прежде чем Крестовский сдохнет.

И еще… Для такого качественного перехвата нужна не та громоздкая рация, с которой мы взяли Воронова. Должен быть еще хороший, мощный радиоприемник. Трофейный или наш, неважно. Главное — среди изъятых в церкви вещдоков он не числился. Значит, хитрая тварь его надежно перепрятала.

На лестнице нам встретился молодой лейтенант из следственной части — тонкая шея, папка в руках. Наверное шел к кому-то из задержанных другой группой. Котов намеренно не сбавил шаг, вынуждая парня прижаться к стене. Тот испуганно моргнул, быстро отвел взгляд.

— Видал, как смотрит? — негромко бросил Котов, когда мы вышли на первый этаж и направились к оперативной комнате, — Как на уголовников. Мы для них — просто поставщики подследственных. А иногда и сами — перспективные кандидаты на трибунал. Ты, Соколов, сегодня Шульгину на хвост наступил. Сильно наступил. Он тебе этого не забудет. Такие, как он, не стреляют в лоб. Они бьют исподтишка. Так что будь осторожен. Не во всех вопросах я или товарищ майор сможем тебя прикрыть.

Капитан остановился и внимательно посмотрел на меня.

— Шульгин не просто вредный бюрократ. Он стучит. Стучит грамотно, напрямую в Москву, минуя даже подполковника Борисова. У Шульгина там, в верхах, есть свой начальник. Поэтому он такой борзый.

— Переживу, — ответил я, глядя на хмурое лицо Андрея Петровича.

Про себя подумал — мне главное успеть Крестовского кончить. Ну а дальше… дальше как будет. Поглядим.

Из подвала мы отправились в оперативную комнату. Вдвоем с Котовым. Назаров умчался поднимать по тревоге комендантский взвод и резервную опергруппу.

Снайпер сдал лесную лежку с точностью до метра, и теперь счет шел на минуты. Майор действовал чётко, правильно. Сначала нужно запустить маховик облавы, чтобы блокировать квадрат и взять радиста. Докладывать начальнику Управления Борисову Сергей Ильич будет уже по факту.

Мишка и Сидорчук пока не вернулись.

— Андрей Петрович, — спросил я Котова, как только мы оказались в своем кабинете. — Позвольте вопрос? С чего у первого и следственного отделов такая ненависть? Понятно, что полевики всегда недолюбливают штабных, но здесь же просто искры летят. Этот Шульгин готов был нас живьем сожрать.

Котов мрачно усмехнулся. Достал папиросу, помял мундштук пальцами, но прикуривать не стал.

— Цифры, лейтенант. Чертовы цифры и статистика, — глухо ответил капитан. — Мы с ними делаем одно дело, но оценивают нас по-разному. Если я в лесу беру матерого шпиона, рискуя головой, а потом этот чистоплюй Шульгин в ходе своих допросов доказывает, что пленный вовсе не диверсант, что он просто перепуганный окруженец или дезертир — мне летит жирный минус в личное дело. А Шульгину — благодарность за бдительность и объективность. За то, что не дал расстрелять невиновного.

Капитан в сердцах смял папиросу пальцами, раскрошил табак по столешнице.

— Поэтому они постоянно строчат на нас рапорты о «незаконных методах». Хотя сами, скажу я тебе, иной раз — как звери. Особенно, если им нужно срочно получить признание. Сам понимаешь, из-за них страдают как раз обычные люди, не диверсанты. Потому что настоящего абверовского разведчика не так легко сломать. Хоть убей его к чертям собачьим. Это ты у нас одаренный оказался. Подобрал к ним ключик. Оперативники в ответ пишут докладные о «политической близорукости» и мягкотелости следователей. Любой взятый диверсант для оперативника — это источник критической информации. Ее нужно выбить здесь и сейчас, пока след горячий, пока вражеская рация не сменила частоты. А для Шульгина это просто материал. Человек-статья. Ему нужно работать строго по инструкции, заполнять бесконечные бланки. И если ради безупречной бумажки нужно подвести под трибунал своего же брата-офицера за превышение полномочий — такие, как он, не дрогнут.

Я слушал капитана внимательно и, честно сказать, немого офигевал. Не от того, что он говорил. Тут как раз все понятно. Больше изумляет не факт избиения следаками подозреваемых, которые в большинстве случаев диверсантами не являются. И не внутренняя борьба между отделами. А то, что Котов вот так запросто говорил мне всё это в лицо, не опасаясь подставы. Я ведь могу выйти из оперативной комнаты, отправится в кабинет к тому же Шульгину и накатать донос о разговорах, которые позволяет себе вести старший оперуполномоченный, позоря светлое звание советского офицера.

Откровенность Андрея Петровича несомненно говорит о том, что он полностью мне доверяет. Считает «своим». Проверенным, надёжным. Честно говоря, даже стало как-то тепло в груди.

— Но это система, — продолжал Котов, — А конкретно к нашей группе у Шульгина еще и личные счеты. Из-за Карася.

— А Мишка тут при чем? — искренне удивился я.

— При своей биографии. Карасев ведь из бывших уголовников. Вор. Когда только к нам в отдел попал, с Шульгиным в коридоре языками сцепился. Ляпнул ему прилюдно какую-то борзоту про чистые сапожки и тыловую крысу. Шульгин тогда пятнами пошел. Желчью чуть не подавился. А как копнул Мишкино прошлое, так вообще с катушек слетел. Первые месяцы строчил на Карасева донос за доносом. Пытался подвести под трибунал за уголовные замашки и неблагонадежность.