— Никак нет, товарищ военврач. Я еще родине не послужил в полной мере…

— Да? А мне показалось, ты сильно хочешь самоубиться. Активно и целеустремленно пытаешься попасть на тот свет. Могу проявить врачебное сострадание, — Врач тяжело вздохнул. — Мы с тобой только утром виделись. Я тебе все обработал, запеленал, аки младенца. Не прошло и суток — доброе утро, лейтенант Соколов. Ты что, опять в грязи валялся?

— В траве… — ответил я сквозь сжатые зубы.

Доктор, пока говорил со мной, времени даром не терял. Взял со столика стеклянный флакон и щедро, прямо через край, плеснул в рану перекись водорода. Белая пена мгновенно вскипела, с громким шипением выталкивая на поверхность сгустки темной крови. Боль полыхнула такая, что я в одно мгновение увидел все параллельные вселенные и звездные миры. Особенно несуществующие. Потому как в глазах сразу и потемнело, и взорвалось ярким светом, и человечки зеленые побежали.

— В траве он валялся. Биолог, мать твою…— буркнул доктор.— Терпи, герой…

Эскулап вооружился зажимом с жестким марлевым тампоном и безжалостно полез прямо в пенящийся кратер.

— Мазь твою вчерашнюю вычищать надо, вместе с кровью. Она на жиру сделана, спеклась в сплошную кашу.

Доктор выскреб остатки мази, отбросил окровавленный тампон, взял скальпель.

— Сейчас кликну сестру, пусть нам новокаин подготовит. Обколю это месиво по кругу. Сделаем всё быстро и аккуратно, так что не дергайся. Значит так. Зашивать пока не буду, нельзя. Мертвые края срежу, засыплю всё стрептоцидом, туго затампонирую. Слушай мой приказ, Соколов. Руку примотать к туловищу! Если снова разбередишь рану — ампутирую к чертям собачьим по самую шею. Завтра придешь на перевязку.

Через полчаса мы с Карасевым вышли из госпиталя. Он довольный, потому что договорился с санитарочкой при первой возможности прогуляться под луной, я — тоже довольный, но исключительно по той причине, что чертова рана снова красиво «упакована».

— Ну что…— Карасев глянул на меня с ухмылкой, — Идем в баню. Как велел Назаров. Ах, ты черт, — Мишка изобразил скорбь, — Тебе же нельзя…Ну ничего, помоешься в тазике, пока я попарюсь.

Старший лейтенант громко заржал и хлопнут меня по здоровому плечу. Вот тебе и контрразведчик с боевым опытом. А иной раз ведет себя, как подросток.

Спустя обозначенное Назаровым время, мы со старлеем вернулись в Управление. Чистенькие, переодетые в свежую форму, а главное — сытые. Успели заскочить в офицерскую столовую. Она располагалась в бывшей монастырской трапезной — огромном, вытянутом зале с высокими арочными сводами.

Когда-то давно здесь обедали монахи, а теперь за длинными, сколоченными из толстых досок столами сидели командиры Красной Армии. Стены наспех побелили, но сквозь тонкий слой извести местами упрямо проступали темные лики святых и фрагменты старинных фресок.

По залу суетились подавальщицы — девушки в форме, поверх которой были одеты белые фартуки. Военнослужащие тыла. Ефрейторы и рядовые. Молоденькие, улыбчивые, с добрыми глазами. Воздух в трапезной стоял густой, пропитанный запахами наваристого бульона, гречневой каши, свежей выпечки. Звенели алюминиевые ложки, гудели негромкие мужские голоса.

Накормили нас по высшему разряду. Сначала принесли по глубокой миске обжигающе-горячих, жирных щей. Затем — по тарелке рассыпчатой гречневой каши, щедро сдобренной тушёнкой. И в завершение — по граненому стакану крепкого, сладкого чая с толстыми ломтями настоящего серого хлеба и даже крохотными квадратиками сливочного масла.

Карась уплетал еду так, что за ушами трещало. И при этом умудрялся одновременно заигрывать с пробегавшими мимо симпатичным подавальщицам.

— Товарищ ефрейтор. Оленька… — сладко проворковал Мишка, когда рядом с нами остановилась голубоглазая блондиночка, обладательница настолько выдающихся форм, что их не могла скрыть даже гимнастёрка, — У вас глаза такие синие… Прямо как небо над штабом до бомбежки. Я бы в них утонул, честное слово. Век бы смотрел!

Девушка залилась краской, смущенно поправила белый фартук. Сгребла тарелки на поднос.

— Скажете тоже, товарищ старший лейтенант. Глаза как глаза. Обычные.

Судя по всему, с Карасем они друг друга знали, но пока исключительно поверхностно. Иначе Мишка не пел бы соловьём.

Я вообще заметил интересный момент. До той встречи со Скворцовой, возле Управления, когда Карась понял, что у нас с Еленой Сергеевной обоюдная симпатия, он так уж сильно ловеласа из себя не строил. А сейчас — как с цепи сорвался. То санитарка в госпитале, то теперь подавальщица.

— Ой, ну что вы, Оленька. Вы себя просто со стороны не видите, — Мишка откинулся на спинку стула, изучая блондиночку пылким взглядом.

Взгляд этот все время норовил остановится в районе груди. А там такая грудь, что грех её игнорировать.

В этот момент мимо нашего стола с подносом пустых тарелок пронеслась еще одна девица. Чуть постарше и явно поопытнее.

— Не верь ты ему, Оля! — на ходу бросила она, возмущенно зыркнув на Карасёва — Он мне две недели назад те же самые сказки пел. Про глаза и про небо. Любовь до гроба обещал, букет полевых ромашек притащил, а на следующее утро испарился, как роса на солнце. Брехун!

Блондиночка тут же сердито поджала губы, вздернула носик и отвернулась. Но при этом уходить тоже не торопилась. Видимо соловьиные трели старлея ее зацепили.

— Антонина, ты ранишь меня в самое сердце! — крикнул Мишка вслед той, что затаила обиду. — Это же не я испарился, это злодейка судьба вмешалась! Сегодня дарю цветы прекрасной даме, а завтра суровый приказ — и уже ползу по болоту, чтоб найти врага. Никакой личной жизни, сплошные лишения ради грядущей победы! Мы же люди подневольные!

Девушки только фыркнули, синхронно вильнули бедрами и убежали в сторону кухни.

Мишка, не особо расстроившись, самодовольно ухмыльнулся и снова навалился на кашу.

Я, в отличие от старлея, ел молча и осторожно. Оказывается, про привязанную руку хирург не шутил. Он намертво зафиксировал мою левую конечность. Согнул ее в локте и туго прибинтовал широкими полосами марли прямо к туловищу. Теперь левое предплечье покоилось на животе, а я превратился в однорукого инвалида.

Придерживать миску было нечем, она то и дело норовила скользнуть по доскам стола, хлеб приходилось откусывать от целого ломтя. Каждое неловкое движение, каждый наклон над тарелкой отдавался в стянутом плече глухой, тянущей болью.

Но даже несмотря на такие неприятные мелочи, горячая, сытная пища делала свое дело. По телу разлилось блаженное тепло, вытесняя остатки ночного холода и нервного озноба. В какой-то момент мне даже вдруг показалось, что никакой войны за этими толстыми монастырскими стенами нет и в помине. А в следующую секунду вернулась суровая реальность.

— Давай шустрее, — поторопил меня Карась, глянув на часы, — Пора к Назарову. Он дал два часа, время на исходе.

Управление встретило нас уже привычной суетой. Ничего не изменилось. Как всегда офицеры куда-то бежали, связисты что-то кричали, по первому этажу сновали бойцы комендатуры.

Мы поднялись по лестнице, подошли к кабинету Назарова. Дверь была приоткрыта.

Карасёв решительно постучал толкнул створку и бодро спросил:

— Разрешите войти?

— Разрешаю! — донёсся из недр кабинета голос начальника отдела. На удивление, даже не сильно злой, — Уже заждались вас.

Мы со старлеем проскользнули в комнату.

Назаров и правда находился в режиме активного ожидания. Не сидел, как обычно, за своим столом, а мерил шагами пространство от массивного несгораемого сейфа до окна, заложив руки за спину.

Котов стоял возле карты, которая занимала большую половину стены, и внимательно что-то на ней изучал.

Капитан, как и мы, успел привести себя в порядок. Отмылся от въедливой лесной грязи, тщательно выбрился до синевы на скулах и переоделся в свежую форму.

Андрей Петрович обернулся. Кивнул в знак приветствия. Довольным взглядом окинул нас обоих. Его явно порадовало, что подчиненные снова похожи на оперативников СМЕРШ, а не на грязных побирушек.