Вообще, конечно, то, что Котов поверил мне и повелся на эту авантюру — чудо. Андрей Петрович мог послать нас к чертовой матери, когда мы с Карасем, минут пятнадцать назад, перехватили его в полутемном коридоре Управления.

— Товарищ капитан, мост — это пустышка, — рубанул я прямо с плеча, преграждая путь старшему оперуполномоченному. — Воронов сдал засаду на Рокоссовского только ради того, чтобы Назаров стянул туда комендантские взводы и оголил южные развязки. А по южному тракту сейчас движется кортеж генерала Казакова. У меня… — Я осекся, посмотрел на Карася и тут же исправился. — У нас есть веские основания полагать, что цель диверсии — генерал артиллерии, а не командующий фронтом. Убьют Казакова — будет очень плохо.

Мишка мгновенно поддержал мою речь.

— Нас разводят, командир. Как детей малых, — хмуро вставил он, не замечая, что перешел на блатной жаргон. — Слишком дешево эта гнида раскололась. Внимание отвлекает. Прав Соколов. Точно прав. Но товарищ майор нас сейчас и слушать не станет. Мы сразу рванули к вам. Надо что-то делать, Андрей Петрович.

Котов молчал. Минуты две. Вытащил папиросы, прикурил. Тяжело затянулся, буравя нас колючим, въедливым взглядом.

Выбор перед старшим оперуполномоченным стоял тот еще. На одной чаше весов — прямой приказ начальника отдела, устав и стопроцентный трибунал за самоволку. На другой — жизнь ключевого генерала и интуиция двух проблемных подчиненных. А мы с Карасем, чего уж скрывать, очень проблемные подчиненные.

При этом Андрей Петрович понимал верность высказывания старлея. С Назаровым действительно сейчас говорить бесполезно. Он может отправить людей на южный тракт, только когда будет знать наверняка, что с Рокоссовским все нормально. За это время диверсанты нет то, чтоб одного генерала убьют, они еще парочку угробят.

Наконец, капитан с силой впечатал окурок каблуком в половицу. Лицо его окаменело, приняв то самое выражение, с которым старые чекисты идут ва-банк.

— Скажи мне это кто-то другой, я без сомнений оторвал бы голову за подобные высказывания. Ты только что, Соколов, открытым текстом сообщил, что майор Назаров — дурачок. Если враг так легко его заставил плясать под свою дудку. И еще… Не хочу знать, откуда вам с Карасевым известно о местонахождении генерала Казакова. Боюсь представить, что услышу, — Капитан усмехнулся, покачал головой. — Ты, Соколов… Черт его знает, как у тебя это выходит… Ты уже несколько раз просчитывал врага и в последнюю минуту рушил его планы. Поэтому — верю. Сам сомневаюсь очень сильно насчёт искренности этого Воронова. Слишком все нелепо выглядит. Но учти, если ошибаешься — к стенке встанем вместе, — сообщил Андрей Петрович. И тут же перешел на жесткий командирский тон: — Карасев, ты со мной в оружейку. С одними табельными мы каши не сварим. Лейтенант, ищи Сидорчука. Через три минуты встречаемся у черного хода. Выполнять!

Как только я разыскал сержанта, а Мишка и Андрей Петрович ухитрились обжиться оружием, мы встретились в обозначенном месте.

Выбираться из Управления пришлось через узкое окно пыльной хозяйственной каптерки. Назаров велел перекрыть все выходы и никого не выпускать. Тут даже Котов с его короночкой насчёт «прямого приказа» ничего бы не сделал.

Вообще конечно, майор действовал верно, как грамотный командир. Из десятка с лишним опергрупп нашего отдела он не стал бросать на спасение Рокоссовского абсолютно всех. На северный тракт, к мосту, Назаров отправил мощный ударный кулак — вторую, пятую и восьмую группы, усилив их взводом комендатуры. Пару групп банально находились на выездах. А вот нас и еще несколько оперов майор оставил в глухом резерве при штабе. Во-первых, охранять само Управление. Засада на мосту могла оказаться отвлекающим маневром перед нападением на Ставку. А во-вторых — кто-то должен стеречь и допрашивать самого Воронова.

В общем-то, благодаря этому у нас имелся реальный шанс сохранит свои головы даже если я ошибся. Исключительно по той причине, что исчезновение трех оперов могут обнаружить не сразу.

Мелкими перебежками мы добрались до машины Сидорчука. Она, к счастью, стояла не во дворе, а за забором. Ильич, когда началась вся эта суматоха, выгнал «Полуторку» за территорию, потому как был уверен, что мы отправимся вместе с остальными спасать Рокоссовского.

И вот теперь наша боевая команда мчалась на очередной героический подвиг. Правда, совершенно в противоположную сторону. И очень надеюсь, что это реально будет подвиг, а не мой косяк.

Капитан сидел напротив, привалившись спиной к дрожащему борту. В темноте я не мог рассмотреть его лица. Время приближалось к трем ночи, пока еще не начало светать. Но при этом даже на расстояние ощущалось, как сильно напряжён Котов.

Я рассказал ему все свои мысли, догадки и аналитические выкладки, как только машина рванула прочь от Управления. Уже более детально. Он их выслушал. Несколько раз поддакнул. А потом замолчал. Думал. Оценивал.

Риск, на который пошел старший оперуполномоченный, переходил все мыслимые границы. И списочек выходил весьма серьезный. Прямое неисполнение приказа начальника отдела в боевой обстановке. Самовольное оставление места несения службы. Угон транспорта. Если мы сейчас примчимся в Глухой яр и найдем там лишь пустую дорогу, Котова отдадут под трибунал. А нас с Карасем, как соучастников, отправят в штрафбат кровью искупать дурость командира. И капитан прекрасно это осознавал.

Наконец, очередной ухаб подбросил так, что зубы лязгнули. Котов тихо матернулся, а потом тяжело вздохнул:

— Знаешь, что мне тут подумалось, Соколов. Как ты появился в отделе, так у нас что ни день — приключения. Сплошной цирк с конями.

Андрей Петрович достал из кармана помятую пачку папирос, чиркнул спичкой. Огонек на секунду выхватил из мрака его внимательные, настороженные глаза.

— Опять устав нарушаем, причем по самой тяжелой статье. Ох, лейтенант… Если ты со своей дедукцией ошибся, и на южном тракте окажется пусто…

Сидевший рядом со мной Карась коротко хохотнул.

— А если он ошибся, Андрей Петрович, просто никому ничего не скажем, — старлей поправил сбившуюся на затылок кепку. Мы до сих пор были в гражданском. Переодеться не успели, — А что? Может, заблудились в темноте, отстали от остальных.

Шутка получилась откровенно слабой, но напряжение немного разрядила. Котов глубоко затянулся, выпуская дым в щель между досками борта.

— Чуйка у тебя работает, Соколов, этого не отнять, — продолжил капитан. — С Лесником не промахнулся, с минами в лесу угадал. И про радиста в церкви всё чётко разложил. Потому я на эту авантюру с Казаковым и согласился. Логика в твоих словах железная. Диверсанты уровня Воронова не сдают цели просто так.

Котов замолчал, внимательно изучая мое лицо. Взгляд его сделался цепким, тяжелым. Тем самым, профессиональным оперским, под которым обычные люди начинают нервно потеть и путаться в показаниях.

— Но вот чего я никак в толк не возьму, Алексей, — медленно, тщательно подбирая слова, произнес Андрей Петрович. — Как же так вышло с Вороновым?

Я внутренне подобрался. Ожидаемый вопрос. Мишка не зря предупреждал, что капитан мимо такой вопиющей нестыковки не пройдет.

— Вы же с ним в одной машине ехали в Ставку, — Котов подался вперед. — Ты сам мне в первый день докладывал, что этот хлыщ с портфелем вел себя подозрительно. В небо пялился, налета ждал. Внимание твое привлек! И вот мы берем этого самого хлыща в церкви, с поличным. А ты стоишь рядом, смотришь на него и молчишь, как партизан на допросе. Не узнал?

Капитан прищурился.

— Или сопоставить не смог? Что-то не сходится у меня, лейтенант. Твоя память на детали — поражает. Феноменальная память. Ты шифры в уме как орешки щелкаешь. А тут человека, с которым локоть к локтю несколько часов трясся, в упор не признал.

Я выдержал паузу. Засуетишься, начнешь сразу оправдываться — опытный следак мгновенно почует фальшь.

— Не узнал, Андрей Петрович, — ровно ответил, глядя капитану в глаза. — Сам, если честно, переживаю. Как бы меня с такими проблемами не списали. Лицо сволочи не признал.