— Слушаю вас, лейтенант, — процедил он с вежливой снисходительностью.

— Товарищ старший следователь, вы абсолютно правы, — глядя ему прямо в переносицу «застрочил» я словами. — Нарушение инструкций Главного управления недопустимо. Мы готовы немедленно, прямо сейчас, передать вам обоих фигурантов.

Котов поперхнулся воздухом. Назаров удивленно «крякнул». Однако я даже глазом не моргнул, продолжил свою речь:

— Сию минуту поднимусь к дежурному и оформлю протокол передачи. Но с внесением дополнительных обстоятельств. Есть один нюанс, который мы обязаны зафиксировать в протоколе, чтобы снять с оперативного отдела любую ответственность.

Шульгин чуть прищурился. Его рожа стала не такой довольной.

— Какой еще нюанс, лейтенант?

— Оперативный, товарищ капитан, — выдержав микроскопическую паузу, продолжил я. — Немецкий снайпер взят два часа назад. Его радист прямо сейчас находится в лесу с рацией и кодами. Передавая пленного вам, мы официально завершаем фазу «горячего преследования». Поскольку методы следственного отдела требуют тщательного протоколирования, допрос затянется. Получается, радист уйдет. Мы запишем в акте, что с восьми часов ноль-ноль минут ответственность за возможную утерю вражеского радиста полностью переходит на Следственный отдел. Вы готовы подписать такую бумагу, товарищ капитан?

В подвале повисла звенящая тишина. Дежурный сержант, который усиленно делал вид, будто его здесь нет и он вообще ни видит, как схлестнулись две части одной структуры, глухо, сдавленно закашлялся. По-моему он сдерживал смех.

Честно говоря, абсолютной уверенности, что в контрразведке образца сорок третьего года вообще практикуются подобные «акты приема-передачи» с детальным внесением оперативных рисков, у меня не было. Скорее всего, пленных просто вписывали в дежурную книгу на посту. Мой демарш был чистой воды блефом. Манипуляцией.

Номенклатурные карьеристы одинаковы в любую эпоху. Они до дрожи в коленях боятся документов, где их фамилия стоит рядом со словами «берет ответственность на себя». Одно дело — строчить доносы на оперов за помятые физиономии диверсантов, и совсем другое — собственноручно поставить подпись под тем, что ты лично прервал поимку врага, связанного с покушением на генерала.

Шульгин молча пялился на меня. Пытался понять — это я настолько тупой или настолько умный, что завуалированно осмелился угрожать старшему следователю СМЕРШ.

— И что касается капитана Воронова, — добавил я, не давая очкастой гниде опомниться. — С ним на сегодняшний вечер запланированы важнейшие оперативные мероприятия. Контролируемая явка. Воронов — наша единственная ниточка к руководителю диверсионной группы. Изъяв его сейчас, вы своими руками сорвете раскрытие всей шпионской сети Абвера в полосе фронта. Если забираете Воронова до завершения операции — берете разработку и ликвидацию вражеской сети лично на себя. Опять же, под роспись в акте.

Замолчав, я преданно уставился Шульгину прямо в глаза.

Старший следователь сглотнул, вздохнул. Открыл рот, закрыл. Почесал указательным пальцем бровь. Он, конечно, сволочь, но не идиот. Понял в какую западню я загнал его.

— Вы передергиваете факты, Соколов, — голос Шульгина утратил сиропную мягкость, стал сухим и официальным.

— Никак нет. Действую строго по инструкции и в интересах государственной безопасности, товарищ старший следователь. Оформлять акт?

Следак перевел тяжелый взгляд на Назарова. Он лихорадочно просчитывал риски. Инстинкт самосохранения с разгромным счетом победил параграфы УПК.

— Ну…пожалуй, мы можем подождать еще сутки. Раз у вас идут оперативные мероприятия…— С умным видом забубнил Шульгин,. — Надеюсь, завтра к восьми утра они уже закончатся.

Старший следователь крутанулся на месте и двинулся к лестнице.

Как только его шаги стихли, Котов шумно, с присвистом выдохнул и вытер ладонью лоб.

— Ну ты даёшь, Соколов… Пожалуй, я никогда не видел Шульгина в такой растерянности. Только имей в виду, ты у него теперь в личном расстрельном списке под номером один. Он тебе этот акт приема-передачи до конца войны вспоминать будет.

— Переживу, товарищ капитан, — спокойно ответил я — Главное, у нас есть двадцать четыре часа. А это в нынешних обстоятельствах — целая вечность.

Про себя подумал — плевать на этого Шульгина. За сутки я точно разберусь с Вороновым. Больше мне и не надо

— Молодец, лейтенант, — кивнул Назаров, затем повернулся к дежурному. — Сержант! Ключи. Веди немца.

Через пять минуту в просторную допросную завели снайпера.

Даже в грязном камуфляже, с разбитой губой он упорно пытался вести себя так, будто мы — просители перед королевским величеством. Фриц сел на привинченный к полу стул, зыркнул на нас исподлобья и плотно сжал челюсти. В его глазах читалось фаталистическое спокойствие человека, который уже приготовился к смерти.

В общем-то, ничего нового. Все та же уверенность в своем героизме и особенности. Значит давить надо именно на это. Даже как-то скучно, честное слово. Хваленый Абвер готовит разведчиков и диверсантов по одной и той же схеме. Обещает им славу в веках и памятные доски по всему Берлину.

— Давай, Соколов, — Назаров кивнул мне, сам отошел к стене, уже привычно полез за папиросами.

Я около минуты молча смотрел на фрица. Сверху вниз. Изучал его пафосную рожу. Затем подошел ближе, замер перед ним.

Немец не шелохнулся, но напрягся. Он ждал классического допроса — криков, ударов, угроз расстрелом. Им же именно так описывают советскую контрразведку. Мол, вас будут бить, убивать, а вы терпите.

— Ты понимаешь меня, — начал я по-русски, медленно, почти доверительно. — Таких спецов не забрасывают в тыл без знания языка. Поэтому давай-ка опустим вот эту часть, где ты твердишь мне «моя твоя не понимать», а я веду допрос на немецком. Такого точно не будет.

Снайпер не ответил, но я заметил, как на его шее едва заметно дернулась жилка. Понимает. Отлично.

Я залез в карман галифе, достал крохотный стеклянный флакон с цианидом — тот самый, который Мишка изъял у фрица при задержании. Забрал его у старлея еще в бане. Взгляд немца мгновенно прикипел к стекляшке.

— Твой билет в Вальхаллу, — я покрутил флакон в пальцах. — Аннулирован. Ты проиграл. Знаешь, что мне интересно…А кто-нибудь из вас вообще понял, почему это произошло? Вы же так грамотно сработали. А главное — быстро…

Я выдержал паузу, давая фрицу возможность проникнуться сказанным.

— Потому что наводчик и предатель, который сидит здесь, в штабе, уже в наших руках. Вы не успели вылезти из своей норки, а он слил нам ваш квадрат. Еще до того, как ваша группа оказалась на позиции. Вы были обречены с самого начала.

Кадык немца дернулся. Он повелся на мой блеф. Поверил, что предатель в руках СМЕРШ. А как иначе? Снайперу и в голову не могло прийти, что их, таких крутых специалистов, взяли нахрапом, без сведений, полученных от «крота»

— Сейчас ты думаешь, что умрешь героем, — мой голос стал тихим, скучающим. — Приготовился, наверное, терпеть пытки. Разочарую. Бить мы тебя не будем. Поступим иначе.

Я сделал паузу, затем продолжил.

— На вид тебе около тридцати пяти. И у тебя однозначно есть семья. Если не жена и дети, то мать, отец, возможно сестра или брат — точно. Любопытно, как они отнесутся к информации, что их сын, муж, брат оказался предателем…

Снайпер не выдержал. Его взгляд, удивленный и непонимающий, резко оторвался от созерцания пятен на полу и метнулся ко мне.

— Да, — Я отвел здоровую руку в сторону, изображая досаду, — Именно так. Мы постараемся, чтоб твое командование получило информацию следующего толка — группа, направленная в советский тыл для уничтожения одного из командующих частями, погибла исключительно по причине предательства с твоей стороны. А потом… Потом мы позаботимся о тебе. У нас имеется новейший препарат из специальной лаборатории в Москве. Один укол. Ты не умрешь. Но химия навсегда выжжет твою память. Ты забудешь свое имя, свою семью, свою страну. Превратишься в пускающий слюни кусок мяса. И в таком виде проживешь еще лет сорок в закрытой лаборатории за Уралом. Никто никогда не узнает, где ты и кто ты. Потому что смерть — незаслуженное благо. Над тобой будут ставить различные эксперименты. Проверять, на какой препарат какая последует реакция. А что за грусть в глазах? — Я наклонился к немцу, так, чтоб наши лица оказались на одном уровне, — Вы же так любите ставить эксперименты над людьми. Разве нет? Рассказать, что делаете в концлагерях? Или ты сам в курсе.