— О чём?

— О том, что ты самая странная демоница из всех, кого я знаю.

— Это комплимент?

— Это факт.

Она фыркнула и снова уткнулась во флаер.

— Так пойдём? На каток. Когда снег выпадет. Это же романтично, да? Снег, лёд, мы, все дела...

Романтично.

Кровь на снегу. Холодное тело. Разорванная шея.

— Пойдём, — сказал я. — Обязательно пойдём.

Она расплылась в улыбке. Счастливая. Доверчивая.

— Только уговор, — добавил я. — Никуда без меня. Ни на шаг. Даже если йети позовут кататься.

— Ревнуешь к йети?

— Ко всем.

— Дурак, — она чмокнула меня в щёку и спрыгнула со стула. — Пойду душ приму. А ты пока придумай, чем кормить зомби во вторник. Им мозги нужны, а поставщик молчит.

Она ушла в подсобку, где был маленький душ для персонала.

Я остался один.

Стоял, смотрел на флаер, который она оставила на стойке. Каток. Снег. Первый снег.

Я не знал, кто этот вампир. Не знал, откуда он придёт. Но я знал одно: я буду рядом. Каждую секунду. Каждую минуту.

И если кто-то посмеет тронуть её...

Я сжал флаер так, что он порвался пополам.

Семнадцать дней.

Я вышла из душа мокрая, но довольная.

Волосы ещё капали на плечи, полотенце держалось на честном слове, и вообще я чувствовала себя почти человеком. Ну, настолько, насколько демон может чувствовать себя человеком после трёх выстрелов и больничной койки.

Костя стоял у стойки.

Смотрел в одну точку. На лице — выражение, которое я видела у него раза три за всё время. Когда мне крылья оторвали. Когда нас в ссылку отправляли. Когда те идиоты с пушками в бар ворвались.

Он был... отсутствующий. Не здесь.

— Кость, — позвала я.

Он дёрнулся. Посмотрел на меня. Улыбнулся — криво, на автомате.

— Чего?

— Ты чего такой?

— Какой?

— Сам знаешь. Отключённый.

Я подошла ближе. Встала напротив, заглянула в глаза. Чёрные, бездонные, с искрами безумия на дне. Мои любимые. Но сейчас в них было что-то ещё. Что-то, чего я не узнавала.

— Всё нормально, — сказал он. — Просто не выспался.

— Ты демон. Тебе не надо спать.

— Иногда надо.

Я смотрела на него и не верила ни единому слову.

— Ладно, — я отступила. — Тогда иди домой. Отоспись. Я тут сама посижу.

— Нет.

— Что?

— Я не уйду.

— Кость, бар пустой. Пес скоро приедет. Кика приползёт. Я справлюсь. Иди.

Он мотнул головой. Упрямо, по-бараньи. Я такой упёртости даже у леших не видела.

— Я сказал — нет.

Я вздохнула. Потом до меня дошло.

— Кость, — я подошла ближе. — Ты чего? Ты даже не попытался ко мне в душ вломиться.

Он моргнул.

— В смысле?

— В прямом. Ты всегда ломишься. Говоришь, что воды мало, что проверить надо, что вдруг я утону. А тут — стоишь как статуя. И смотришь в стену.

Он молчал.

— Ты устал, — сказала я твёрдо. — Реально устал. Иди домой. Я серьёзно. Бар не развалится, клиенты не сбегут. А ты мне живой нужен, а не вот этот вот... овощ.

— Я не овощ.

— А кто?

— Я... — он запнулся. Посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то такое... болезненное. — Я просто... хочу быть рядом.

— Ты и так рядом. Каждую секунду. Это уже перебор.

— Перебора не бывает.

Я закатила глаза.

— Кость. Иди. Домой. Спать. Я приду вечером и проверю. Если не ляжешь — обижусь.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Потом кивнул.

— Ладно.

— Честно?

— Честно.

— Пообещай.

— Обещаю.

Я чмокнула его в щёку и подтолкнула к двери.

— Иди. Я позвоню, если что.

Он вышел. Дверь закрылась.

Я осталась одна в баре.

Подошла к стойке, налила себе кофе, села на его место. Посмотрела в окно. Питерское утро — серое, мокрое, но почему-то не такое унылое, как обычно.

Странный он какой-то. Молчит, смотрит, не отходит. Будто боится, что я растворюсь.

Ладно. Выспится — пройдёт.

Я отхлебнула кофе и уставилась на флаер с катком, который валялся на стойке порванный пополам.

— И чего это он его порвал? — спросила я у пустоты.

Пустота не ответила.

Ну и ладно. Вечером спрошу.

Обед.

В баре закончилась еда.

Нет, серьёзно. Кика сожрала последние припасы, Пес вернулся с ночной смены голодный как стая волков, а в холодильнике гулял ветер и пара засохших корешков от Тихона.

Пришлось идти самой.

Костя спит дома. Я проверила перед уходом — позвонила, он ответил сонным голосом, пообещал не вставать. Хорошо. Пусть отдыхает. А то ходит сам не свой, того гляди с ума сойдёт.

Я перебежала дорогу и зашла в маленькое кафе, где брала еду для нечисти. Хозяин — старый знакомый, гремлин, знает, кому что нельзя, а кому можно даже просрочку.

— Доминика! — заулыбался он. — Опять твои голодные?

— Опять, — вздохнула я. — Кике зелёное что-нибудь, но без тины, она на диете. Псу — мясо, побольше, и кости погрызть. Мне — как обычно.

— Сделаем.

Я села за столик у окна ждать. Смотрела на улицу, на прохожих, на серое питерское небо. День тянулся медленно, как больной червяк.

Дверь звякнула.

Я повернула голову.

Мужик.

Высокий. Блондин. Дорого одет. Красивый той хищной красотой, от которой у смертных подгибаются колени. Улыбается — вежливо, профессионально.

Клыки.

Чуть видны, когда улыбается. Длинные, острые, вампирские.

Я на мгновение замерла. Просто потому, что красивые мужики с клыками обычно ничего хорошего не приносят. Опыт подсказывал.

Он сел за столик напротив. Через проход. Достал телефон, уставился в экран.

Я расслабилась. Ну вампир и вампир. В Питере их полно. Ходят, работают, живут. Не все же убийцы.

Гремлин принёс мой заказ. Три пакета, тяжёлые. Я расплатилась, встала.

И тут он поднял голову.

Посмотрел на меня.

Взгляд — странный. Изучающий. Будто приценивался.

— Красивое платье, — сказал он. Голос глубокий, приятный. — Вам идёт.

Я нахмурилась.

— Спасибо.

— Не за что. Хорошего дня.

Он снова уткнулся в телефон.

Я вышла из кафе.

Перебежала дорогу, зашла в бар. Пес уже сидел за стойкой, крутил в руках телефон и жаловался на жизнь Кике, которая фотографировала свои новые коряги.

— Жрать принесла? — спросил он, увидев пакеты.

— Держи.

Я поставила еду на стойку. Сама села рядом, взяла свой контейнер.

Но мыслями была ещё там, в кафе.

Клыки. Блондин. И взгляд.

Странный. Слишком пристальный для случайного комплимента.

— Доми? — позвала Кика. — Ты чего?

— А? Нет, ничего. Задумалась.

— О чём?

— Да так, — я махнула рукой. — Мужика одного увидела.

— Красивого?

— Очень.

— Тогда понятно, — хмыкнула Кика. — Ты ж у нас моногамная, но посмотреть любишь.

— Я не смотрела. Я... насторожилась.

— Чего?

— Не знаю. Взгляд у него был... нехороший.

Кика пожала плечами и уткнулась в телефон. Пес уже жрал мясо, довольно урча.

Я сидела и смотрела в окно на кафе через дорогу.

Он вышел через минуту. Сел в чёрную машину и уехал.

Я выдохнула.

Наверное, показалось. В Питере полно странных типов. Особенно среди нечисти.

Но на всякий случай надо будет Косте сказать. Пусть знает.

Хотя... Костя спит. И вообще он в последнее время сам не свой. Может, не стоит его дёргать?

Я открыла контейнер и принялась за еду.

Вечером скажу. Если не забуду.

Квартира. Вечер.

Я проснулся от того, что в квартире пахло пиццей.

Хороший запах. Лучше, чем сера, лучше, чем кровь, лучше, чем больничная стерильность. Я лежал, смотрел в потолок и пытался вспомнить, когда в последний раз нормально спал.

Кажется, до выстрелов. До того как Доми ранили.