— А ты просто ленивый.

— Я просто настоящий. Настоящим грим не нужен.

Она фыркает. Но в уголках губ уже прячется улыбка. Моя миссия на сегодня — можно считать, выполнена.

Идёт заставка. Доми откидывается на подушки, устраиваясь поудобнее, морщится, когда задевает спину, и снова замирает.

— Костя.

— Что ещё?

— Рядом ложись.

— Кровать маленькая.

— Врёшь. Мы на ней трахались, и места хватало.

— Трахались — да. А лежать смирно, чтобы не потревожить раненую, — это другой уровень сложности.

— Костя.

— Что?

— Иди сюда. Я замёрзла.

Я знаю, что она не замёрзла. В квартире тепло, даже жарковато. Но я всё равно ложусь. Осторожно, на самый край, чтобы не задеть. Она тут же придвигается, утыкается носом мне в плечо, и я чувствую, как напряжение потихоньку уходит из её тела.

— Хорошо, — выдыхает она.

— Хорошо?

— Тепло. И пахнешь нормально.

— Чем?

— Мной, — она усмехается в плечо. — И немного демоном. Самым лучшим.

Я целую её в макушку. Волосы пахнут больницей, но это скоро пройдёт. Всё пройдёт.

На экране Люцифер вещает что-то остроумное про человеческие слабости. Доми смотрит вполглаза, иногда комментируя:

— У него костюмчик если снять, сразу видно — актёр. Мышцы накачанные, но не боевые.

— Ты эксперт?

— Я с тобой двадцать лет, — она задирает голову, смотрит на меня. — Я любых демонов на раз раскусить могу. Даже таких, которые в сериалах.

— А я?

— А ты — особенный.

— Почему?

— Потому что мой.

Она снова утыкается в плечо, и я чувствую, как её дыхание выравнивается. Засыпает. Под этот дурацкий сериал, на моём плече, под звуки города за окном.

Я лежу и смотрю в потолок.

Четыре месяца назад я думал, что потерял её. Два месяца она была между жизнью и смертью. Потом ссылка. Потом эти идиоты с пушками. Потом больница.

А сейчас она здесь. Живая. Ругается, требует роллы и пиццу, смотрит сериалы и засыпает на моём плече.

И плевать, что нас никогда не пустят обратно в ад. Плевать, что шрамы болят. Плевать, что завтра опять придётся варить бульон и уговаривать её поесть.

Она дышит. Она рядом. Она моя.

Всё остальное — суета.

— Костя, — сонно бормочет она.

— М?

— Ты роллы закажешь?

— Завтра.

— И пиццу?

— И пиццу.

— И лимонад?

— И лимонад.

— И душу курьера?

— Только если опоздает.

Она удовлетворённо вздыхает и проваливается в сон.

Я лежу, слушаю её дыхание и улыбаюсь.

Бар «Нечистый котел». Две недели спустя.

Я вернулась.

Это были самые длинные две недели в моей жизни. Больница, койка, капельницы, бульон, который Костя пытался скормить мне под видом «лекарства». К концу второй недели я готова была убивать. Любого. Даже Кику с её дизайнерскими корягами.

Поэтому, когда я вхожу в бар, Пес первым делом прячется в подсобку. Умный пёс.

— О! Наша героиня! — Кика вылетает из-за стойки с телефоном наперевес. — Доми, ты как? Дай фото для блога? Подписчики волнуются, я писала, что ты болеешь, но они хотят подтверждение...

— Кика, если ты сейчас сунешь мне в лицо телефон, я его съем.

— Шучу-шучу, — она убирает телефон. — Кофе будешь?

— Литр. И что-нибудь покрепче.

— Врачи сказали...

— Кика.

— Молчу.

Я прохожу за стойку, привычным движением поправляя волосы. В баре почти пусто — только Тихон с Глашей сидят в углу и, кажется, снова ссорятся. Сегодня тема: Глаша хочет купить новый светильник в стиле лофт, Тихон предлагает вырастить светящийся мох на потолке. Это дешевле, но Глаша говорит, что «лофт с мхом не сочетается».

Смертная тоска.

Я наливаю себе кофе, добавляю виски из-под полы, делаю глоток и чувствую, как мир потихоньку возвращается в норму.

И тут дверь открывается.

Входят они.

Трое.

Мужчина, женщина и подросток.

Выглядят... ну, скажем так, свеженькими. В прямом смысле. Кожа зеленоватого оттенка, глаза мутные, двигаются с лёгкой задержкой, будто сигналы от мозга до конечностей идут по плохой связи. Одежда — разношенная, с дырками, но чистая. Стирают, видимо.

Зомби.

Семейство зомби.

Мать поправляет съехавшую набок челюсть, отец держит за руку сына, который вертит головой по сторонам с искренним детским любопытством. Судя по запаху — свежие. Месяца два, не больше. Ещё не разложились окончательно.

— Добрый вечер, — говорит отец. Голос скрипучий, как несмазанная дверь. — У вас тут... бар?

— Бар, — подтверждаю я. — Заходите, не стесняйтесь.

Они подходят к стойке. Медленно, осторожно, будто боятся рассыпаться. Сын таращится на бутылки, мать нервно теребит край кофты (кофта, кстати, симпатичная, HM, новая, видимо, сняла с кого-то недавно).

— Мы недавно в городе, — объясняет отец. — Переехали. Ищем места, где... ну, где принимают наших.

— Принимаем, — киваю я. — У нас тут все свои. Что будете?

Они переглядываются.

— Понимаете, — мать наклоняется ближе и понижает голос. — У нас проблема. Сын... — она кивает на подростка, который уже пытается открыть бутылку зубами. — Ему нужно питаться. А в обычных местах... ну, вы понимаете... на нас косо смотрят.

— Конечно, — я понимаю. Зомби — народ неприхотливый, но жрут специфически. — Что именно нужно?

— Мозги, — просто говорит отец. — Желательно свежие. Но можно и заморозку.

Я задумываюсь. Мозги у нас в баре не в ходу. Обычная клиентура — лешие, оборотни, пара упырей захаживает. Но специально для зомби...

— Есть идея, — говорю я. — Слушайте. Мы можем сделать акцию. По вторникам, допустим, мозги по скидке. Свежие, проверенные, от надёжных поставщиков.

— Откуда? — оживляется мать.

— Есть у меня один знакомый в морге, — усмехаюсь я. — Смертные всё равно не используют, а добро пропадает.

Отец смотрит на меня с уважением.

— Вы... вы серьёзно?

— Абсолютно. Только предупреждать надо заранее. И платить — наличкой. Никаких карт, налоговая не дремлет.

— Договорились! — он чуть не плачет. Вернее, плачет. Из глаз течёт что-то мутное. — Вы даже не представляете, как нам тяжело! В других местах нас шуганули, сказали, что мы антисанитария, что от нас запах... А у нас ребёнок, ему расти надо!

Сын в этот момент отрывает пробку зубами и пытается понюхать содержимое. Нюхательный рефлекс у зомби, судя по всему, не очень — он просто прижимает бутылку к лицу и втягивает воздух через нос, который держится на честном слове.

— Сын, отойди от бутылок! — шипит мать. — Сколько раз говорить: сначала спросить, потом трогать!

— Ма-ам, я голодный, — ноет подросток.

— Потерпишь. Сейчас договоримся, и домой. Я тебе вчерашние припасла, в холодильнике лежат.

Я делаю глоток кофе с виски и наблюдаю за этой сценой. Тихон с Глашей уже забыли про светильники и с интересом смотрят на новых посетителей. Пес выглянул из подсобки, оценил обстановку и снова спрятался — с зомби он дел не имел, стесняется.

— Значит, договорились? — уточняет отец. — По вторникам?

— По вторникам. И ещё, — я достаю блокнот, — запишите адрес. Там мой человек, скажете, от Доминики. Он вас сориентирует по ценам.

Он аккуратно, трясущимися пальцами, записывает. Потом поднимает на меня глаза — мутные, с бельмом на левом.

— Спасибо вам, — говорит искренне. — Вы даже не представляете, как нам... как нам важно, чтобы нас принимали.

— Понимаю, — киваю я. — Сами такие.

Они уходят. Сын на прощание машет рукой, и кисть чуть не отваливается. Мать быстро вправляет её обратно, шипит что-то про «аккуратнее» и «сколько можно».

Дверь закрывается.

В баре повисает тишина. Потом Тихон подаёт голос:

— Это... это зомби были?

— Ага, — говорю я. — Семейные. Милые, правда?

— У него рука отвалилась, — замечает Глаша.

— Бывает. У всех свои недостатки.

Кика вылезает из-за стойки с горящими глазами.