Он думает, я сдамся? Он думает, я просто лягу и умру?

Я дёрнулась.

Из последних сил. Резко, рвано. Головой в сторону, разрывая шею об его клыки. Больно. Очень больно. Но плевать.

Плевать.

Руки в наручниках взлетели. Я ударила его по лицу — со всей дури, что осталась. Потом ещё раз. Он не ожидал, отшатнулся.

Я подалось вперёд и впилась зубами ему в шею.

Сама. Укусила вампира.

Кровь хлынула в рот — горячая, густая, отвратительная. Я рвала его плоть, не останавливаясь, чувствуя, как хрустит кожа под моими зубами.

Он закричал. Попытался оттолкнуть.

Я била его наручниками. В висок. Ещё раз. Ещё.

Он завалился на бок. Глаза закатились.

Не умер. Тварь не умерла. Но отключился. Время есть.

Я отползла, тяжело дыша. Мир плыл. Из моей шеи хлестала кровь, заливая одежду, матрас, пол.

Надо встать.

Я поднялась. Ноги не слушались, дрожали. Сделала шаг. Ещё один. Дверь открыта. Он не закрыл.

Коридор. Лестница. Вверх. Там выход.

Я шла, хватаясь за стены, оставляя кровавые следы. В голове шумело, перед глазами плыли круги. Каждый шаг давался с трудом.

Но я шла.

Надо выйти на улицу. Там найдут. Костя найдёт. Или Соболев. Или кто-то. Главное — выбраться из этого подвала.

Дверь. Последняя. Ручка. Тяжёлая.

Я толкнула.

Снег.

Холодный, мокрый, он падал на лицо, на раны, на разорванную шею. Я сделала шаг, второй. Упала на колени.

Перед глазами — белая пелена.

— Кость, — прошептала я. — Я здесь...

И темнота.

Промзона. Рассвет.

Я гнал машину так, что колёса, наверное, плавились.

Нарушал всё, что можно. Светофоры, ряды, скоростной режим. Пусть смертные штрафуют, пусть ловят, пусть что угодно. Мне плевать.

В голове стучало: "Время есть. Соболев сказал — три дня. Прошло полдня. Всего полдня."

Но что этот урод мог сделать с ней за полдня?

Тьма лезла изнутри, застилая глаза. Я чувствовал, как когти впиваются в руль, как крошится пластик под пальцами. Дышать. Надо дышать.

Промзона.

Серые коробки складов, ржавые заборы, пустые дороги. Раннее утро только начиналось, снег припорошил всё вокруг, делая этот кошмар почти красивым.

Я выскочил из машины, даже не заглушив двигатель.

В рации голос Соболева:

— Ты на месте? Мы через пять минут, поднимаем группу.

Я не ответил.

Тихо, как учили когда-то давно, я двинулся к складу. Снег скрипел под ногами, но я старался ступать бесшумно. Обошёл здание, ища вход. Нашёл — дверь сбоку, приоткрыта.

Кровь на снегу.

Я замер.

Красное на белом. Яркое, страшное, невозможное. Дорожка от двери в сторону.

Я пошёл по следам. Медленно, боясь увидеть то, что увижу.

Она лежала в двадцати метрах от входа.

Снег вокруг неё был красным. Шея... боже, её шея. Разорванная, страшная рана, из которой всё ещё сочилась кровь. Белые волосы в алом. Лицо бледное, почти прозрачное.

Мир перестал существовать.

Я рухнул рядом с ней на колени. Осторожно, невероятно осторожно поднял, прижал к себе. Руками зажал рану на шее, пытаясь остановить кровь.

Она дышала.

Сквозь всхлипы, сквозь хрипы, но дышала.

— Доми... — мой голос сорвался. — Доми...

Она приоткрыла глаза. Мутные, почти без сознания, но увидела меня. Узнала.

— Кость... — прошептала еле слышно.

— Я здесь. Я с тобой. Не смей умирать, слышишь?

— Кость... там... — она закашлялась, кровь потекла сильнее. — Он там... и девочка... вампирша... оба там...

— Молчи. Молчи, пожалуйста.

— Кха... я его... укусила... — она попыталась улыбнуться. Криво, страшно. — Представляешь? Укусила... вампира...

— Ты у меня самая сильная, — я прижался лбом к её лбу. — Самая сильная. Только дыши. Пожалуйста, дыши.

Я рявкнул в рацию, не слыша своего голоса:

— СОБОЛЕВ! СКОРУЮ! БЫСТРО!

Из рации донеслось: "Уже, пять минут, держись!"

Я сидел в снегу, прижимая её к себе, и молился всем богам, которых никогда не чтил.

— Не смей, — шептал я. — Не смей оставлять меня. Мы ещё не всё посмотрели. Мы ещё на каток не сходили нормально. Мы ещё... мы ещё...

Она смотрела на меня. В её глазах уже не было боли, только усталость и какое-то странное спокойствие.

— Кость...

— Молчи.

— Я знала... что ты придёшь...

— Всегда прихожу. Всегда.

— Снег... красивый... — она закрыла глаза.

— Доми! Доми, не смей!

Дышит.

Дышит.

Слава всей тьме, дышит.

Вдалеке завыла сирена. Скорая. Для нечисти. Специальная.

Я сидел в снегу, держал её на руках и смотрел, как розовеет небо над промзоной.

— Я люблю тебя, — сказал я. — Только не умирай.

Сирену я слышал уже совсем близко.

Соболев и его люди подтягивались, я видел краем глаза тени, мелькающие между складами. Скорая — белая машина с красным крестом, только для нечисти, специальная — выруливала на прямую.

Доми лежала у меня на руках. Дышала. Еле-еле, но дышала. Я зажимал её шею, чувствуя, как кровь всё ещё сочится сквозь пальцы.

— Всё будет хорошо, — шептал я. — Всё будет хорошо. Сейчас приедут, помогут. Только дыши.

Внезапно сзади, из-за приоткрытой двери склада, раздалось шипение.

Я обернулся.

Девочка.

Черноволосая, с клыками, с перекошенным от злобы лицом. Она прыгнула на меня, целясь прямо в шею.

Я рванул её в сторону свободной рукой. Отбросил, как нашкодившего котёнка. Она отлетела в сугроб, зашипела, попыталась вскочить.

— Соболев! — рявкнул я.

Крылья. Я выпустил крылья, не думая, не контролируя. Они раскрылись за спиной, огромные, чёрные, закрывая нас с Доми от всего мира. От этой мелкой твари. От пуль. От всего.

Плевать.

Я прижал Доми ближе, зажимая её рану, чувствуя, как её сердце бьётся — слабо, но бьётся.

— Только дыши, — шептал я. — Только дыши.

Соболев уже был рядом. Я слышал его голос, отдающий приказы. Люди в форме окружили девочку. Она шипела, вырывалась, но её взяли.

Скорая подъехала вплотную. Хлопнули дверцы, зазвучали быстрые шаги.

— Константин, отпусти, — голос Соболева. — Дай им работать.

Я не мог разжать рук.

— Константин!

Кто-то коснулся моего плеча. Я дёрнулся, зарычал, но увидел — врач. Женщина с добрыми глазами и нашивкой "скорая помощь для нечисти".

— Мы её спасём, — сказала она спокойно. — Отпусти. Дай нам доступ.

Я медленно разжал пальцы.

Они работали быстро, слаженно. Носилки, капельницы, повязки. Я смотрел, как её загружают в машину, и не мог пошевелиться.

— Садись, — Соболев подтолкнул меня к скорой. — Поедешь с ней.

Я кивнул. Вскочил внутрь.

Дверцы захлопнулись. Машина тронулась.

Я сидел на узкой скамейке, держал её за руку и смотрел, как врачи борются за её жизнь.

— Дыши, — шептал я. — Только дыши.

Снег за окном всё падал.

Но она была жива. И это главное.

Больница для нечисти. Коридор.

Я ненавижу их. Белые стены, стерильный запах, тишина, в которой слышно только собственное сердце.

Я сидел на пластиковом стуле и смотрел на дверь операционной. Там была она. Доми.

Рядом сел Соболев.

Усталый, помятый, с кругами под глазами. Протянул мне стаканчик с кофе. Я взял. Просто чтобы руки занять.

— Ненавижу снег, — сказал я.

Соболев промолчал.

— И вампиров. Ненавижу вампиров.

— Понимаю, — кивнул он.

Я сделал глоток. Кофе был паршивый. Больничный. Но горячий.

— Она выживет? — спросил я.

Не потому что не знал. Потому что хотел услышать это от кого-то другого.

— Выживет, — сказал Соболев. — Врачи сказали, потеря крови большая, но она сильная. И регенерация у неё хорошая. Выживет.

Я кивнул. Вцепился в стаканчик, чтобы не думать о том, что могло быть.