— Но мне кажется, это не все, Ольга Алексеевна, — глянул на собеседницу Ровнин. — Есть еще что-то. Так же?

— Есть. Но сразу скажу — ранее я излагала факты, которые не вызывают сомнения, поскольку подтверждены документально, а теперь ухожу в плоскость легенд и преданий.

— Уходите, — мигом согласился оперативник. — Главное, меня с собой прихватите.

— Младший сын Ругендаса Иеремия, будучи уже стариком, как-то рассказал о разговоре с отцом, который у них случился незадолго до того, как Георг Филипп скончался от инсульта. Так вот вроде бы тот рассказал ему, как перед свадьбой съездил в Шварцвальд. Слышал о таком месте?

— Ну, так, — Ровнин покрутил пальцами в воздухе. — Гауф, «Холодное сердце». Михель, Стеклянный человечек, все такое…

— Именно. Это очень непростое место, в котором со времен римлян пролилось немало крови. Кстати, почти два века леса и горы Шварвальда стояли почти безлюдные, их опустошила сначала чума, а после большая резня тысяча пятьсот двадцать пятого года. Можно было идти несколько дней и встречать только оленей и медведей. И только в семнадцатом веке там более-менее снова появились селения. Правда, люди все равно не отходили далеко от своих домов и без нужды не шастали по лесам, боясь потерять не столько жизнь, сколько душу. Особенно же они избегали появляться в окрестностях горы Шписсхорн, на вершине которой, по слухам, обитал какой-то могущественный колдун.

— И наш художник поперся именно туда? — предположил Олег.

— Нет, — с легкой ехидцей произнесла женщина, — не угадал. Но он оказался неподалеку от этих мест. Дело в том, что в Шварцвальд он прибыл не просто так, его нанял какой-то местный богатей, пожелавший, чтобы его портрет написал мастер, который обучался своему ремеслу в Риме. Ну вот считал этот человек, что свои так, как итальянцы, не смогут нарисовать, но при этом являясь патриотом, не желал отдавать свои деньги какому-то иностранцу. А Ругендас был именно тот художник, который нужен, — сам немец, но учился в Италии.

— И что случилось дальше?

— Дальше? — Ольга Алексеевна отпила чуть остывшего чаю. — А дальше вышла очень интересная история.

— Умеете вы интригу нагнать! — рассмеялся Олег. — У меня даже мурашки по спине побежали.

— Вот и Георг Филипп, если верить тому, что рассказывал его сын, испытал нечто подобное. Хотя нет, твои мурашки по сравнению с его испугом — так, мелочь.

— Ну не томите!

— Ладно, — улыбнулась Кузнецова. — Не поладил Ругендас с тем богатеем, вот какая штука. Такое, пусть и нечасто, но в те времена в Европе случалось.

— А почему нечасто?

— Потому что выражение «художник должен быть голодным» придумали в относительно сытом конце девятнадцатого века, когда все более-менее пристойные художники жили вполне себе ничего, а если и голодали, то только по причине собственной лени и чрезмерного эгоизма. Но вот веком ранее принцип «как потопаешь — так и полопаешь» в этой среде работал точно часы, потому ответ «да» был единственно верным, что бы тебе ни предложили изобразить. Причем исключений не существовало. Вот, например, Жан-Антуан Ватто. Мастер из мастеров, создал стиль рококо, ломал каноны, соединял живопись с театром, авторитетов не признавал, никого не слушал, эдакий бунтарь галантной эпохи, но от частных заказов все же не отказывался. Нонконформизм нонконформизмом, а кушать все хотят. Так он француз, то есть по умолчанию ветреная особа, а мы говорим о немце, который уважение к деньгам приобретает еще в утробе матери.

— Ну да, все так.

— Короче, — не знаю уж, что выступило причиной, в цене ли стороны не сошлись или в Ругендасе по молодости лет все же взыграло самолюбие художника, которому предложили нечто порочащее цеховые основы, но факт остается фактом — выставили нашего творца за пределы поместья, причем вечернею порой. Может, еще и прощальный пинок напоследок отвесили. И скажу тебе так — он легко отделался. Могли и собак спустить.

— Могли, — снова не стал спорить Ровнин, который, благодаря одной давней беседе в Ленцем, бывавшим в Германии приблизительно в то время, о котором шла речь, имел некоторое представление о тогдашних временах и нравах.

— В результате пришлось бедняге Георгу Филиппу возвращаться в город одному, ночью и пешком. И лично мне неизвестно, какое из этих трех обстоятельств печалило его более всего. Начнем с того, что расстояние от поместья, из которого его на ночь глядя попросили, до ближайшего городка, а может, и просто селения, было весьма изрядное. Не стану врать, названия его не знаю, но, если верить рассказу сына, километров под сорок пути предстояло проделать. Это и днем немало, а уж в темноте да через лес, причем такой, о котором даже при солнечном свете шепотом говорят… И самое главное — словом не с кем перекинуться. Когда человеку страшно, это ведь очень важно, чтобы кто-то был рядом. Тогда не так поджилки трясутся.

— Так а чего он неподалеку от усадьбы не заночевал? — удивился Олег. — Не под забором, разумеется, но где-то поблизости. Сел под куст, дождался рассвета, да и пошел по солнышку.

— Не знаю. Но, думаю, на то имелась причина, причем веская. Так или иначе, двинулся художник в путь, благо дорога имелась, причем такая, которую и в темноте видно. Не тропинка какая-нибудь. И все бы ничего, но в одном из месте проходила она аккурат поблизости от упомянутой мной ранее горы.

— Где, по слухам, жил колдун, — в тон рассказчице добавил Ровнин.

— Именно. И надо же было такому случиться, чтобы в ту ночь там начало твориться нечто непонятное и недоброе, причем как раз в то время, когда Георг Филипп оказался рядом с поворотом на Шписсхорн. Сначала мимо него проскакал всадник, погонявший лошадь, а следом за ним мчались преследователи, все как один в черных масках, скрывавших лица.

— Судя по названию второй картины, эти ребята всадника догнать сумели, — предположил оперативник.

— А как же! И догнали, и убили. Причем не просто так. Они его длинными железными гвоздями к дереву прибили, глаза выжгли, а в сердце загнали осиновый кол.

— Классика жанра, — кивнул Ровнин. — По три гвоздя в ступни, чтобы после смерти ходить не мог, по три в руки, чтобы исцелить себя не смог, пепел можжевельника в глазницы, чтобы его душа не смогла найти своих убийц и так далее. Все как положено при уничтожении чернокнижников. Кстати, полная чушь. Ну, кроме гвоздей в ноги, это работает. Не совсем так, но работает.

— Это ты знаешь, что чушь, а они в то, что делали, верили. Впрочем, не это главное. Ругендас, невольно ставший свидетелем происходящего, дождался, когда убийцы, убедившись в том, что их жертва окончательно и бесповоротно мертва, покинули место преступления, и потихоньку двинулся вслед за ними, поскольку дорога имелась только одна, а в лес он бы и под страхом обезглавливания не сунулся. Ближе к полудню бедолага добрался до заветного селения, где в первой же попавшейся харчевне добросовестно надрался до потери пульса.

— Но это же не конец истории?

— Конечно нет. Наутро Георг Филипп проснулся в арендованной им комнате, и первое, что увидел, так это две картины. На одной из них всадник галопом летел по вечернему лесу, а на втором он же лежал убитым около огромного дуба, очень похожего на тот, к которому накануне ночью неизвестные злодеи приколотили гвоздями нагнанную жертву. Руку свою Ругендас, разумеется, ни с чем спутать не мог, но как он эти две картины рисовал, не помнил совершенно.

— Ну, с учетом того, что товарищ надрался до поросячьего визга…

— Понятное дело, — согласилась с ним женщина. — Но все равно эти две работы являлись для Ругендаса чем-то вроде нежеланного ребенка от нелюбимой женщины. Вроде бы твоя плоть и кровь, но никакой радости от их существования у художника в помине не было. Скорее наоборот, они его жутко раздражали, напоминая о той недоброй ночи и собственном страхе. Вы, мужчины, многое из памяти выкидываете, и плохое, и хорошее, но те случаи, в которых вы проявили слабость или откровенно струсили, всю жизнь забыть не можете. Такова ваша природа.