— Да когда это кончится! — вопил Игумнов, потрясая кулаками в воздухе и мотая головой так, что, казалось, веснушки с его лица вот-вот осыплются рыжим горохом на пол. — На последние деньги купил себе жратвы, дабы подбодрить угасающие силы, а у меня ее сперли! В отделении милиции сперли! Свои же!

— Так в большой семье хлебалом не щелкают, — заметила Галина, которая из любопытства спустилась вниз поглядеть, что там такое произошло. — Выходит — сам дурак.

Махова пришла на Сухаревку через три дня после того, как сотрудники отдела похоронили Ревину. Официальной причиной смерти Лены числилось заражение крови, но все знали, что на деле она так расплатилась за темный ритуал, проведенный за полгода до этого на поляне, где отдельские «белого волка» убивали. Если просишь помощи у мертвых — будь готов отдать долг тогда, когда тебе его предъявят, потому укус гуля, который невесть откуда взялся в самом обычном подвале самой обычной девятиэтажки, являлся только проформой. Ну да, эти твари, конечно, о зубной щетке понятия не имеют и жрут всякую дрянь, но кого они не кусали? На покойного Свешникова как-то раз эти поганцы вообще впятером навалились и, прежде чем Савва их упокоил, крепко его подрали, местами кожа на пару с одеждой клочьями висела.

А тут всего один укус, в ладонь. Ерунда же. Вот только Ленка за двадцать минут от него сгорела. За какие-то двадцать минут! Никто понять-то ничего не успел. Вернее, когда она упала в обморок, стало ясно — что-то не то происходит, но было уже поздно. Да и куда ее везти? В больницу? А чем они помогут? Тут разве что к кому-то из глав ковенов было впору обращаться или к ворожеям. Да и обратились бы, и цену, — ту, что назовут, — отдали бы, какой бы большой та ни оказалась, но для этого нужно время. А его просто не было. Нисколько.

Причем сначала никто не понял, что к чему, в чем корень случившейся беды, и только вечером тетя Паша напомнила им про летний ритуал и объяснила, что Смерть свои долги никогда никому не прощает. Не заражение крови Ленку убило, а то, что она туда, куда не следует, сунулась.

В ту ночь Морозов впервые на памяти Олега напился в хлам. Он винил в случившемся себя и больше никого, причем, возможно, отчасти небезосновательно. А еще Ровнин с удивлением узнал, что, оказывается, все эти годы Саша Ревину любил, безответно и безропотно, осознавая, что им никогда вместе не быть. И еще то, что с уходом Лены, похоже, начальник отдела никогда уже не станет прежним. Что-то в нем сломалось, причем навсегда.

Нет, жизнь шла дальше, работа работалась, на место Ревиной пришла Галя Махова, миниатюрная, стройная, глазастая и улыбчивая девчонка, только-только выпустившаяся из школы милиции. То есть все было как раньше, но все же слово «почти» в происходящем присутствовало. Морозов после смерти Лены приказом по отделу запретил проведение ритуалов, которые относятся к разряду «темные» и «запретные», причем под страхом увольнения. Как он это себе представлял, не знал никто, поскольку за всю историю отдела из него ни один сотрудник уволен не был, они из него, как правило, вперед ногами выходили, но Олег лично расписался на листке, где слово «увольнение» было выделено жирным шрифтом.

А еще Морозов с той поры начал крепко щемить всех тех, кто промышлял теми самыми темными знаниями, не делая различия между москвичами и гостями столицы. Причем настолько жестко, что Олег в какой-то момент даже собрался с ним на этот счет пообщаться, но вот все руки у него не доходили.

Ну а после в столицу пожаловал герр магистр Удо фон Рингхальс, и этот разговор волей-неволей пришлось перенести на более позднее время, потому что в данный момент он был не к месту.

— О, Олег! — заметила оперативника Махова. — Тебя Мороз искал. Ты бы зашел к нему, а то он сильно недоволен. Нет, так, как вот этот клоун, не орет и ногами не топает, но все же. А еще Баженов у него уже полчаса сидит, не меньше.

— Да? — одернул пиджак Ровнин. — Ну, раз недоволен, надо идти. А ты, Сережа, не буянь и кушай сушки. Считай это инициацией. Мы все через подобное прошли.

— Как есть английский лорд, — произнес Баженов, когда Олег зашел в кабинет начальника. — Слушай, ты чем дальше, тем меньше похож на оперативника. Вот ты в таком виде как в подвал полезешь? Или в склеп? Извозюкаешься же весь.

— Завидуй тише, — посоветовал ему Ровнин, усаживаясь на стул, и, поддернув брючину, закинул ногу на ногу. — Я же не виноват, что на тебе костюмы сидят как на корове седло?

— Ой, сострил, сострил! — Славян оттянул ворот своей черной футболки с надписью «Король и Шут». — Мне оно и не надо. Мне и так хорошо. Я то, что я есть.

— Ровно то же самое. — Олег достал из кармана пачку «Pall Mall». — Выходит, каждый при своих остался.

— Серьезно — тебе бы с твоими замашками к «фэбсам» податься. Там и костюмы к месту, твое умение ни слова в простоте не говорить.

— Позовут — подумаю.

— А еще не звали? Странно. Ты же у нас везде нарасхват.

— Еще чутка, и я решу, что ты в самом деле ему завидуешь, — без тени шутки в голосе произнес Морозов.

— Ой, еще ты туда же! — поморщился Баженов. — Нет, скучно стало в отделе жить, не то что раньше. Никто юмора не понимает. Ну, кроме Васяна. А так — ни выпить не с кем, ни поржать…

— Кстати! Антонов где?

— За дедушкой Шлюндтом приглядывает, где же еще? Меня сменил. Пост сдал — пост принял.

— А ты чего углядел за вчера? Что наш Карл Августович?

— Да ничего, — пожал плечами Баженов. — Все как всегда — кушает, гуляет… Антикварную лавку в Столешниковом посетил, провел там час, купил какую-то картину.

— А с фон Рингхальсом больше не встречался? — уточнил Александр Анатольевич.

— С позавчера — нет, — мотнул головой Славян.

Последние несколько лет Шлюндт в поле зрения отдела не попадал. Нет, забывать про него на Сухаревке не забывали, но причин для того, чтобы ставить за ним ноги или, более того, за что-то привлечь к ответственности, он не дал ни разу. Мало того — в какой-то момент он вообще на год с гаком из столицы куда-то отбыл и появился в ней снова только прошлым летом.

Но вот только две недели назад в город пожаловал магистр Удо фон Рингхальс, один из самых титулованных европейских чернокнижников, который чуть ли не прямо из аэропорта отправился прямиком на Волхонку, туда, где обитал хитроумный антиквар, и эта новость, разумеется, мигом заставила отдельских встать на дыбы.

Во-первых, визит такого гостя ничего хорошего им не предвещал. Особы подобного ранга просто так, без веского основания, сами никуда не ездят, у них достаточно слуг, которых можно гонять туда-сюда с незначительными поручениями. Значит, причина, по которой магистр прибыл в Москву, настолько весома, что он никому, кроме себя самого, доверять не может. Нет, чернокнижники, особенно из старых европейских фамилий, вообще крайне далеки от простых человеческих чувств вроде сентиментальности или благодушия, но все же у них всегда есть пара приближенных, допущенных в дела. Фон Рингхальс же прибыл в Москву один, без свиты, что наводило на определенные мысли.

Во-вторых, у Морозова и его подчиненных появился шанс прихватить Шлюндта за горло. Ясно, что магистр Удо пожаловал в город не за тем, чтобы посещать выставки концептуалистов, коих в столице за последние годы развелось огромное количество, и не на очередной юбилейный концерт Николая Баскова. Нет, у него есть весьма определенная цель, и она почти наверняка из тех, которые попадают в сферу ответственности отдела. И если антиквар решит помочь своему старому знакомцу (а факт их приятельства не вызывал ни у кого никакого сомнения), то, возможно, получится схомутать обоих на чем-то противозаконном.

Одно плохо — за две недели так и не появилось ни малейшего понимания о том, что именно нужно в Москве наследнику старинной фамилии, которая фигурировала в летописях с тринадцатого века и была в родстве почти со всеми не менее древними тевтонскими родами, такими как фон Книпроде, фон Плауэны и фон Валленроды. Сухопарый высокий старикан с резкими чертами лица бродил по бульварам и переулкам столицы, опираясь на свою черную трость с рукоятью в виде кабаньей морды (именно этот зверь красовался на гербе фон Рингхальсов), с интересом изучал здания и памятники, приговаривая «варварская архитектура», пил кофе на открытых верандах ресторанов, никогда не оставляя чаевые, и ничем себя не выдавал. Как, собственно, и его приятель Шлюндт, который никак не поменял свой образ жизни. Единственным исключением стали нечастые вечерние посиделки этой парочки на Волхонке, но их не то что противозаконными, но предосудительными никак назвать было нельзя. Мало ли кто к кому на чай вечерком захаживает?