Договаривая последние слова, Ровнин снова уперся руками в пол, отметив, что они точно ватные. Да что руки — боль в животе, и та куда-то ушла, и это все говорило только об одном: время на исходе, потому следовало действовать прямо сейчас, безотлагательно.

Потому Олег запустил правую руку под пиджак, на что Славян, уже привыкший к тому, что его собеседник то и дело дергается, пытаясь вскарабкаться по стене повыше, никак не отреагировал. Вернее, почти никак, на что, собственно, у Олега и имелся с самого начала расчет. Вот только подвела Ровнина слабость: вынуть из-за ремня давний подарок Францева, который он в самый последний момент все же прихватил с собой, и направить его на Баженова Олег смог, а вот с выстрелом замешкался. Нет, на спусковой курок нажал, но напротив него стоял настоящий профи, которому хватило упущенных противником мгновений, чтобы дернуться в сторону, а после, произнеся фразу: «Вот же дур-р-рак!», два раза выстрелить в теперь уже точно бывшего друга.

В результате пуля, выпущенная Ровниным, лишь пропорола Баженову щеку. Да, выглядело это эффектно, кровь брызнула будь здоров как, но от таких ран не умирают. А вот Олег, ощутив два тупых удара в грудь, выронил пистолет, расстроенно вздохнул, закрыл глаза и провалился в то забытье, из которого нет возврата. Никаких роликов про свою жизнь он не увидел, тоннель, ведущий в никуда перед ним тоже не открылся, единственное, в голове его в последний момент промелькнула странная и даже где-то несвоевременная мысль: «Обманул Анфису. Нехорошо…»

Странные звуки, похожие то ли на плач, то ли на тихое мычание — вот что услышал Олег, с великим удивлением осознавший, что он вообще может что-то ощущать. Следом за тем его посетила догадка — он, наверное, на том свете, который, выходит, действительно существует. Нет, агностиком Ровнин не был, да было бы и странно при его работе таковым являться, но все же в райские кущи и адские сковородки он не сильно верил. Однако же вот, что-то там на самом деле есть, если он после трех пулевых, несовместимых с жизнью, мыслит и себя собой ощущает.

К мычанию добавились ощущения, а именно то, что его кто-то подергал за рукав пиджака. И да, тот факт, что в загробном мире кто-то пытается привлечь к себе его внимание столь странным способом, вызвал у Олега легкое удивление. Ведь по идее, любые небесные создания, к какой бы конфессии они ни относились, должны обладать даром речи. Ну и потом, в данной ситуации они наверняка всем управляют, потому их дело — отдавать команды, а его, скорее всего, — их выполнять. К чему тогда подобная деликатность?

Впрочем, подергивание закончилось быстро, сменившись ударом маленького крепкого кулака. Не сильным, но достаточным для того, чтобы причинить ему боль, и вот это уже было совсем странно. Мертвым больно не бывает — это догма: ни призракам, ни вурдалакам, ни ходячим мертвецам. Чему там болеть? Процессы жизнедеятельности прекратились, с ними отмерло и все то, что могло доставить неприятные физиологические последствия.

Вывод?

Он жив.

Но как?

Олег с трудом открыл глаза и выяснил, что вокруг царит густая темнота, но даже по еле уловимым очертаниям предметов он сообразил, что находится в той самой квартире, где его настигла смерть. Вернее — почти настигла, ибо происходящее говорило об обратном.

А еще рядом с ним находился некто, стучащий кулачками по его груди, что доставляло очень неприятные ощущения. Но с учетом того, что удары приходились аккурат в то место, куда Баженов выстрелил два раза, вполне терпимые, то есть не те, которые должны быть по факту. И это наблюдение, пожалуй, было самым странным из всего происходящего.

Ощущая жуткую слабость, Ровнин перехватил руки того, кто его лупасил, отметив, что рядом точно находится представитель слабого пола, еле слышно пробормотал «погоди» и запустил ладонь под рубашку, попутно обратив внимание на то, что кровь на ней почти засохла. Пулевые отверстия не обнаружились. Совсем.

Вопрос — куда они подевались? Ну не бывает же так?

Нет, на свете всякое случается, разумеется, но данная ситуация не предполагала подобного развития событий. Два удара в грудь Олег точно помнил. Собственно, это было последнее, что его память зафиксировала, причем намертво, — как бы странно, не сказать, иронично, это слово ни звучало применительно к происходящему.

Но он жив, и это не требует каких-либо подтверждений, поскольку они все в наличии. Ну или посмертие начинается там же, где закончилась жизнь, выступая эдакой второй серией, а это уже полная чушь.

Олег попытался подняться и понял, что сил на это почти нет. Но «почти» не «совершенно», потому он, опираясь руками о стену, все же смог встать. Ощутив, что ноги ему хоть и подчиняются, но для того, чтобы ходить, а уж тем более бегать, совершенно непригодны, он дотянулся до клавиши, что включала свет в комнате, и, выдохнув «м-м-мать», нажал ее.

Люстра под потолком вспыхнула, заставив Ровнина вновь прикрыть глаза, а после он мешком осел обратно на пол, прямиком в лужу собственной крови.

— Мммм, — снова услышал Олег, а после ощутил, как в его пиджак вцепились две руки. — Мммм…

Он приоткрыл глаза и увидел Аглаю, лицо которой своей белизной более всего напоминало античную маску, с той, правда, разницей, что нижняя часть его была покрыта запекшейся кровью, как, впрочем, и верх когда-то светлого платья. Глаз у девушки тоже больше не было, на их месте теперь чернели две жуткие впадины пепельного цвета.

— Мммм, — вновь выдавила из себя бывшая возлюбленная Баженова, дернулась, точно ее пробил разряд тока, а после уткнулась в плечо Олега. Наверное, ей очень хотелось плакать, но такой возможности, увы, попросту не было, потому она замерла, вцепившись в начальника отдела 15-К, как в свою последнюю надежду.

При этом она задела два небольших флакона, которые с легким звоном покатились по полу.

— Вот оно чего! — пробормотал Олег, только глянув на них. — Теперь ясно.

Живая вода — вот что вытащило его с того света. Бессмертия, само собой, в мире не существует ни в каком виде — рано или поздно умирают все, даже существа, от рождения получившие немалый запас лет или те, которым смерть не страшна по той причине, что они ее уже разок пережили. Вурдалаку можно снести голову или прострелить грудь пулей, отлитой из небесного железа; аджины боятся воды, которая никогда не ладила с огнем; водяник, в свою очередь, не может жить в отравленной реке, где никакой живности не осталось, и так далее.

Но есть в подлунном мире два средства, дарующие жизнь почти кому угодно, а смертным так просто наверняка — живая вода и мандрагыр. Нет, сверх положенного они годков не добавят, сколько тебе их отмерено, столько и останется, но могут того, кто волей судьбы на край жизни встал, спасти. Каждое по-своему, но тем не менее. Мандрагыр, особенно тот, над которым поработал хорошо понимающий природу этого корня зельеварец, способен любую болезнь одолеть, даже ту, которая бедолагу уже источила до последнего. Но и только, раны при этом он не врачует и сломанную конечность не срастит. Живая вода же элементарный насморк не вылечит, но если в человеке осталась хоть какая искорка жизни, пусть даже совсем тусклая, то она его от входа в чертоги Смерти непременно уведет. Мертвого — нет, не поднимет. Но еле-еле живого все же спасет, плюс нанесенные ему раны залечит.

С тем, правда, ограничением, что чувствовать выживший себя будет так, как и положено человеку, с края скалы заглянувшему в вечность. Именно потому Олег сейчас дышал через раз, это был результат немалой потери крови и трех огнестрельных ранений. При этом, что любопытно, сами пули у него в теле теперь не сидели. Вот такой интересный парадокс — живая вода по неизвестной причине предметы, приведшие врачуемого к смерти, то ли растворяла, то ли еще как ими распоряжалась. То есть если сейчас Ровнина отправить на рентген, то никаких инородных тел у него в организме ни один врач не обнаружит.