— Чего? — глянул на него тот.

— В руки себя возьми, — негромко произнес Ровнин. — Горевать будем после, сейчас надо работать. И вот, держи еще.

Он залез в карман пиджака, достал оттуда зажигалку Васяна и протянул ее Баженову. Тот криво улыбнулся, забрал ее и глухо произнес:

— Судьба.

— Судьба, — согласился с ним Олег, и в этот момент у него в ушах прозвучал тихий смех Аристарха.

В какой-то момент у Ровнина возникло ощущение, что из него вынули батарейку. Ну, как из плюшевого зайца, который сначала шустро и весело бьет-бьет в тарелки, а потом бац — и замирает на месте в забавной позе. Нет, он продолжал отвечать на вопросы, подписал протокол, составленный прокурорским чином, но ощущение сжатой пружины внутри, то, которое присутствовало до того, исчезло. Пришла усталость, а за ней осознание того, что теперь отделу придется очень и очень нелегко. Нет, простой жизни у него, по ходу, вообще никогда не было, разве что только в середине девятнадцатого века, при правлении какого-нибудь Александра Третьего, того, при котором на Руси стояли тишь, гладь и прилагающаяся к ним божья благодать, если верить книгам и фильмам. Да и то не факт. Люди любят лакировать давнее прошлое, чтобы после говорить: «Вот тогда было хорошо». А было ли? Поди знай. Живых свидетелей нет, а хроникам и документам верить особо не стоит, во-первых, потому что историю пишут победители, во-вторых, по той простой причине, что люди по сути своей субъективны, пристрастны и помнят всегда только хорошее. Память людская милосердна, а потому избирательна. Все плохое, раздражающее, заставляющее переживать она довольно быстро убирает из мыслей, а вот приятные моменты, вроде вкуса мороженого, которое ты ел в семь лет, или улыбки мамы оставляет в себе навсегда. Вот так и здесь.

Ну и слово «судьба», произнесенное Баженовым, его маленько подкосило. Почему? Да потому что пришла Олегу в голову мысль, что он отчасти виновен в том, что здесь произошло. Может, это и есть та плата, которую с него фатум взял? Да, ты получил победу, но заплатил за нее сполна, как и положено в таких случаях.

Она ему нужна, вот такая победа? Жизни друзей в обмен на какого-то немца, который, в принципе, никому на фиг не нужен. Это очень неравноценный обмен, настолько, что впору в суд идти. Вот только кого ответчиком сделать? Судьбу?

Смешно…

Да еще прорицание Аглаи. Может, она как раз смерть Морозова и Васьки имела в виду под словом «плохо»? А при чем тут Славка с окровавленной рожей?

Хотя во всех этих видениях тайных знаков всегда хватало. Московские медиумы вообще дамы загадочные, которые слова в простоте не скажут, всегда наплетут семь верст, да все до неба, а ты потом разбирайся. Или вообще просто подгони их предсказания под свои запросы, это самый простой вариант. И все довольны.

Впрочем, в глубине души Ровнин понимал, что это он себя сейчас накручивает и нет тут никаких расчетов с судьбой или какими-то другими тайными силами. Есть усталость, боль потери и то, что дальше жизнь пойдет совсем по-другому — что у него, что у отдела. Не так, как раньше. Почему? Он не знал, просто чувствовал — все так.

Кстати, появился в галерее и ее владелец, невысокий лысоватый мужичок в дорогом костюме и с изумленным выражением лица. Похоже, он не мог поверить в то, что случилось, потому ходил из залы в залу и спрашивал у окружающих:

— Это отчего же? Почему? Разве такое возможно?

Кто-то отвечал ему: «Ну, вот так», — кто-то просто игнорировал. Впрочем, нет. Когда он задал вопрос: «А кто мне убытки компенсирует?», Пал Михалыч предельно честно и четко ему ответил:

— Не знаю. Страховая, наверное. Но что не Министерство внутренних дел — точно.

А уж что с ним приключилось, когда он увидел сгоревшую картину, вообще словами не опишешь.

При этом как ни странно, Олега он умудрился порадовать. Оказалось, что камер над входом у галериста все-таки нет, и потому теперь ту версию, которая была изложена Ровниным, опровергнуть невозможно. Да, остался вопрос с выгоревшими глазами гостя столицы, но тут тоже все было не так и плохо. Эксперты ничего путного по этому поводу наверняка сказать не смогут, а потому, скорее всего, руководство предпочтет спустить данный факт на тормозах. Как, впрочем, и дело в целом. Обалдел интурист от красот России-матушки, понял, что не там и не так жизнь свою прожил, вот и тронулся умом. И потому всё, что мы можем сделать для родственников, так это за казенный счет отправить его на историческую родину.

Ну а поскольку у фон Рингхальса почти наверняка никакой родни нет, то, скорее всего, зароют его через некоторое время окраине Москвы, где пока хватало кладбищ. Вот, кстати, повеселится тамошний умрун: не каждый день такой постоялец к нему попадает. Хотя и это не факт, не исключено, что душа немца находится теперь в таких далях, до которых ни Костяному царю, ни кому-то другому не дотянуться.

Закончили мурыжить Олега, только когда утро окончательно вступило в свои права.

— Не будет чекистов, похоже, — зевнул полковник. — Ну и слава богу!

— И то верно, — чуть ли не впервые за эту ночь согласился с ним оэсбэшник, убирая в папку объяснительную, которую на последнем издыхании написал для него Ровнин. — Однако рассвело, домой смысла ехать уже нет.

— Тебе да, — кивнул Пал Михалыч и хлопнул Олега по плечу. — А ты, парень, давай, двигай отдыхать. Вон лица на тебе нет. Думаю, начальство твое… Твою мать, зарапортовался совсем! Короче, поспать тебе надо.

— Из Москвы не уезжать, явишься по первому требованию, — привычно протараторил оэсбэшник, — без всяких там «некогда» и «вызывайте повесткой», ясно?

Полковник глянул на него, хотел что-то сказать, но только махнул рукой, дескать, кто о чем, а вшивый все о бане.

— Стоп! — раздался голос Баженова, который, похоже, все же вышел из ступора. — Тормозните. Вот вы, крайние. Стоять, я сказал!

Сказано это было санитарам, которые наконец-то добрались до места преступления, упаковали трупы в патологоанатомические мешки и понесли их вниз, на улицу.

— То орут, что долго едем, то тормозят, — недовольно буркнул один из носильщиков и протяжно зевнул. — Сами уже решите, что вам нужно!

— Нужно, чтобы ты заткнулся! — рявкнул Славян и дернул молнию, вшитую в черный пэвэдэшный мешок. — Ясно?

— Ты не меня не ори! — мигом завелся и дюжий мужик в синей форменной куртке. — Я тебе не холуй и не подчиненный, могу в бубен заехать.

И да, по нему было видно, что этот — может.

— Вы вообще что делаете? — немного ошарашенно спросил у Баженова оэсбэшник, глядя на то, как ранее сидевший тихонечко у стены человек сначала наорал на ни в чем не повинного трупоносца, а теперь извлекает из кармана убитого начальника отдела брякнувшую связку ключей. — Может, поясните?

— А вы не видите? — буркнул Славян.

— Вижу-вижу. Вот только происходящее в голове как-то не очень укладывается, потому и задаю очевидные вопросы. Вдруг я все же уснул и мне привиделось, как только что с места преступления запросто, без протокола, без пояснений улику изъяли? По-свойски, я бы сказал.

— Улики все собрали и по пакетикам рассовали, — и не подумал тушеваться Баженов, а после тряхнул ключами. — А без них нам работать как? Кабинет закрыт, сейф, что в нем стоит, тоже, а там документы, печати, бланки. Хранилище опять же.

— Что у вас за отдел такой? — не выдержал все же сотрудник ОСБ. — Вы по каким-то своим инструкциям и законам живете, что ли? Ключи от кабинета, сейфа, архива не подлежат выносу из здания, они должны быть сданы дежурному на ответственное хранение надлежащим образом, о чем последний делает запись в журнале. И подписи еще ставятся в соответствующих местах!

— Нет у нас ни дежурного, ни места для ответственного хранения, ни… Ничего у нас нет! Всё, что осталось в отделе, так это я, Олег и еще два с половиной калеки. А если еще и ключей не станет, то можно на дверь вешать табличку «Идите на хрен, мы закрыты».