Да и не будет никакой схватки на самом деле, надо трезво смотреть на вещи. Арвид, повинуясь единственному жесту, просто прихватит своего приятеля, зашедшего в гости не ко времени, за руки и скажет: «Кушать подано, мастер». Ну или «магистр». Кто знает, как он этого патриарха именует?

— Страшно? — не скрывая иронии, осведомился у него старик, да еще потерявшими от времени цвет глазами сверкнул, вроде как «смотри, какой я жуткий».

— Скорее непонятно, — признался Ровнин, понимавший, что ни играть, ни врать сейчас не стоит. Тот, с кем он говорит, ложь наверняка чует за версту. — И еще интересно.

— Что именно интересно?

— А правду говорят, что вы живете в самых глубоких подземельях под Кремлем, причем в библиотеке Ивана Грозного, той, которую никто найти не может? И именно вы в свое время остановили Стеллецкого, который подобрался к ней слишком близко?

— Ну да, ну да, — рассмеялся старик и качнулся на каблуках лаковых туфель, — слышал я эту историю. Дескать, упорный Игнатий почти дошел до самых моих дверей, после чего я как-то ночью наведался к Сталину, обитавшему в те времена в первом корпусе Кремля, и велел остановить настырного археолога, а то всему руководству советской страны будет плохо. Ты же про это?

— Ну да, — кивнул Олег.

— Лжа. Не было такого. Чего ради мне кого-то о чем-то просить, если я в состоянии сам решить проблему? Мешай мне Стеллецкий на самом деле, то все закончилось бы куда проще: в один несчастный для себя день он бы спустился в подземелья, а обратно не вернулся. И никто никогда ни этого изыскателя, ни его спутников не нашел бы. И уж совсем чушь, что Сталин именно после того, как я навестил его, стал чаще проводить время в Кунцево, на своей даче. Это было только его решение, я тут ровным счетом ни при чем. Да, собственно, мы ни разу даже не общались. Видеть его видел, я люблю летом по Александровскому саду в ночи прогуляться, а он частенько допоздна засиживался на работе, но и только. Да и какое мне дело до людских властителей, по крайней мере до той поры, пока они не начинают лезть туда, куда не следует? Ровным счетом никакого.

— Я так и думал, — кивнул Ровнин. — Не в смысле, что вы к Сталину ходили, а в разрезе библиотеки. Будь она под Кремлем, ее давно бы нашли.

— Люди не могут разглядеть то, что у них под носом находится, а ты говоришь «нашли», — усмехнулся старик. — Причем даже те, которых, пусть даже и с натяжкой, можно назвать хоть сколько-то неглупыми. Вот ты вроде смышленый паренек, а совсем несложную загадку про картины и чернокнижника разгадать не в состоянии. Арвид, кресло.

— Сию секунду, мастер, — угодливо отозвался Ленц и через минуту доставил старому вурдалаку желаемое.

— И вы вернитесь на свои места. Я не фельдмаршал, вы не солдаты, к чему это чинопочитание?

— Непосредственно ему все же вроде как фельдмаршал, — показал пальцем на Арвида Олег, — в некотором смысле. Я просто знаю, что уважение к старшим среди вурдалаков норма, а уж вы-то патриарх из патриархов. Никто не сравнится.

— Стефан Драгомир постарше будет, — возразил старик, — первенец Стефана Воислава, правителя Диоклетии.

— Никогда не слышал о такой стране, — признался Ровнин.

— Потому что ее давным-давно на свете нет. В конце одиннадцатого века Диоклетию стали называть Зетой, а еще четыре века спустя Черногорией. И все, что от нее осталось, — Стефан Драгомир, названный в честь своего деда, Драгомира Хвалимировича, князя Травунского и Захумского, позже проклятый своей родней и преданный забвению. В хрониках значится, что у Стефана Воислава был только один сын, Михайло. Хотя, признаться, на то имелись веские причины, наворотил Стефан дел по молодости, наворотил. Хотя не мне его винить, я и сам не лучше.

Олег осознавал, что его собеседник оперирует подлинными историческими фактами и названиями, но все равно не мог отделаться от мысли о том, что слушает пересказ какой-то фэнтезийной книги.

— Мастер, еще лет семьдесят назад ходили слухи, что Стефан Драгомир доброй волей покинул этот мир, — почтительно произнес Ленц. — Пещера в Карпатах, где он провел последние двести лет, пуста, там никто не живет. Но при этом все имущество досточтимого Стефана, включая отцовскую саблю, с которой он никогда не расставался, осталось в ней.

— И что с того? — усмехнулся старик. — Скорее всего, там стало слишком людно, вот и все. А вещи оставил, чтобы все думали, что он мертв. И я его отлично понимаю! С годами хочется не почтения, а покоя, но кроме тебя самого этого никто не понимает. Ты говоришь, ты объясняешь, ты даже просишь — тебя не слышат. Убивать начинаешь в надежде, что все испугаются и разбегутся, так, наоборот, преклоняться начинают, приговаривая: «Суровый, но справедливый». Вот и остается только одно — забиться в такую щель, где тебя никто отыскать не сможет. Я осел тут, под Москвой, где нечистый дух ногу сломит, Мауро в катакомбах Рима обосновался, а Стефан, поди, куда-нибудь в Стару-Планину отбыл или же в Родопы. Там и лесов много, и карстовых пещер полным-полно, да и кровь у местных вкусна.

— Это же в Болгарии? — глянул на Ленца Ровнин.

— Да, — подтвердил тот, — Родопы, правда, частично в Греции находятся.

— Славные, славные места. — Рука вурдалачьего патриарха, тонкая, белая, с костистыми пальцами, нырнула в карман сюртука и мгновением позже вернулась на белый свет, держа продолговатую деревянную коробку — А какие там женщины! Сильнее иных мужчин, да. Всегда до последнего боролись за жизнь. Всегда. Иных я, бывало, и отпускал, настолько они мне по душе приходились.

В коробке, которую собеседник Олега незамедлительно открыл, обнаружилась курительная трубка, кисет с табаком и, неожиданно, зажигалка «Ронсон», судя по цвету металла, сделанная из платины.

— А ты думал, у меня тут кресало лежит? — поймав взгляд оперативника, рассмеялся вурдалак. — Да? Запомни — старость не всегда соседствует с глупостью. Нет, та, что возводит себе памятник, говорит всем вокруг, что все должны жить, отталкиваясь лишь от ее опыта, и отрицает все новое — эта глупа. Та старость, что требует к себе почета и уважения сверх меры, тоже неумна. Но, повторюсь, старость бывает разная. Если есть вот такая замечательная штука, которая создана для того, чтобы раскуривать трубку, зачем мне от нее отказываться? Только из ностальгических соображений, потому что тогда, когда я был молод, в ходу было лишь огниво и головни из костра?

Произнося этот монолог, вурдалак ловко набил трубку табаком, а после ее раскурил.

— Так что, молодые люди, не бойтесь нового, — пыхнув ароматным дымком, подытожил он. — При условии, разумеется, что доживете до старости.

В этот момент появилась девушка с тележкой, на которой стояли тарелки с едой и кофейник. Ленц, увидев ее, тут же изобразил жест, который читался как «давай, иди отсюда, не сейчас».

— Что за блажь? — удивился пожилой гость, заметив телодвижения хозяина клуба — Скажи мне, дьяк, не окажись тут меня, ты бы отказался перекусить?

— Нет. С чего бы?

— Ну так и поешь. — Вурдалак глянул на остановившуюся девушку: — Давай, давай, милая, накрывай на стол.

— Я просто подумал… — чуть смутился Арвид.

— Лишние церемонии меня удручали всегда, — доверительно сообщил Ровнину старик. — Особенно те, что берут свои корни в Византии. Эти хитрецы постоянно прятали истинные цели за внешней помпезностью, и пока ты слепнешь от блеска золота и драгоценных камней, в спину тебе входит самая обычная, но очень действенная сталь. Так что просто кушай. Как у вас говорят? Приятного аппетита!

— Благодарю вас, досточтимый Аристарх, — произнес Олег.

— Надо же. По имени! — рассмеялся престарелый вурдалак и снова пыхнул трубкой. — Думал, не дождусь, поскольку ты тоже веришь в сказку о том, что если, глядя на меня, назвать еще и имя, то я смогу прийти в твой дом в любое время дня и ночи.

— Слышал такую байку, но сразу понял — чушь, — пододвигая к себе тарелку, заявил Ровнин. — Во-первых, правила для всех едины, независимо от возраста, во-вторых, вряд ли вас остановят какие-то надуманные формальности.