— Мне сегодня привиделось недоброе, — произнесла Аглая после того, как Олег предложил ей рассказать, что случилось. — Очень недоброе.

— Что именно?

— Я не могу объяснить словами, — тяжело вздохнула девушка. — Это больше ощущения, понимаешь? Просто знаю — беда случится.

— С кем именно? — мягко произнес оперативник, наливая кипяток в кружку, куда до того бросил пакетик чая. — Да, тебе сахар положить? Или ты на диете?

— Два кусочка, — отозвалась девушка-медиум. — А с кем… Тоже не знаю. Со всеми.

— В смысле — с человечеством? Значит, не врали майя, в 2012 миру придет конец. Ну-ну, не хмурься. Просто дурацкая шутка. Последние дни выдались тяжелые, вот и несу разную чушь. Так кто эти «все»?

— Ты. Я. Слава. И остальные тоже.

— Ну, с нами-то понятно. Работа у нас такая, при которой в любой момент прилететь может. А вот то, что ты и себя в этот список включила, странно, все знают, что вас трогать нельзя. Покон, конечно, этого не запрещает, но даже представить не могу, какой отморозок посмеет на ясновидицу руку поднять.

Это было чистой правдой. Все три семейства московских медиумов находились в негласном списке особ, которые при любых раскладах не должны попадать в орбиту чьих-либо выяснений отношений или междоусобиц. Они были лицами вне категорий, как и Хранители кладов, и Служители четырех стихий.

Нет, накладки случались, разумеется, как, например, с тем же Митрохиным, которого замучили бандиты, понятия не имевшие о его неприкосновенном статусе. Но это скорее подтверждало правило, чем опровергало его, поскольку потом вся ночная Москва резво принялась искать того, кто сие бесчинство сотворил. Да, поначалу не там, где надо, не среди братвы, а среди своих, поскольку ни вурдалаки, ни ведьмы помыслить не могли о том, что Хранителя кладов прибили не те, кто знал о его даре, а обычные «быки» в кожаных куртках. Но, не найди Францев и его подчиненные Лешу Маленького, все одно рано или поздно правда бы выяснилась. Никуда бы она не делась.

Другое плохо — тот, кто все это спланировал и провернул, сумел уйти в тень, причем настолько ловко, что только позавидовать можно. И даже ведь имя его было отдельским известно, но доказательств на руках не имелось ни одного.

— Знаю, — приняла кружку из рук оперативника Аглая, — но все равно видела кровь, боль, страх, злобу. И это все рядом с нами — с тобой, со мной… Со всеми. И это время придет скоро. Очень скоро.

— Звучат твои слова невесело, — признал Ровнин, — да еще и так туманно. «Скоро» — когда?

— Не знаю, — чуть ли не заплакала девушка. — Не научилась я еще главное из видения выделять. Мама — да, она умеет зацепиться за самую суть и раскрывать ее до того момента, пока силы есть. А у меня никак не выходит. Да я еще, как назло, и испугалась!

— Так страшно все выглядело?

— Я лицо Славы в крови увидела, — помолчав, произнесла Аглая. — Знаешь, оно было как маска — тут живое, тут мертвое. А еще ему было очень, очень плохо, я это ощутила с такой ясностью, что у меня сердце чуть не остановилось. Так страшно за него стало! Он же… Ну, ты знаешь. Всегда первый везде лезет, всегда ему больше других надо.

— Это Славян умеет, — признал Олег. — А самое печальное, что перед этим не всегда думает.

Комментировать его слова девушка не стала, но они ей явно не очень понравились.

— Не дуй губы, — посоветовал ей Ровнин. — Мы с ним столько лет знакомы, что кто-кто, а я имею право такое говорить. И в оправдание добавлю, что «не всегда» — это не «никогда», а лет семь назад именно так все и обстояло. Он тогда вообще думать отказывался. В принципе. Нож в зубы — и побежал творить добро налево и направо. Как город уцелел — до сих пор не понимаю.

— Мне очень беспокойно за вас всех, — выдохнула Аглая и прижала руки к груди. — Сильно беспокойно!

— Меня, признаться, больше волнует то, что ты себя в этот список включила, — заметил Олег. — Мы — люди с оружием, для которых беспокойный образ жизни — норма. А ты — совсем другое дело. Считай же, девчонка совсем!

— Ой, можно подумать, ты старенький старичок! — наконец улыбнулась провидица. — Сколько тебе лет-то? А туда же — «девчонка».

— Возраст — категория относительная. Если годами мерить — одно. Если тем, что успел сделать толкового, — другое. А если потерями, так вообще третье.

На том эта беседа, туманная и немного тревожная, закончилась, поскольку Аглае позвонил Славян, после чего она умчалась на свидание с ним. Ну а через какое-то время, когда за окнами засинели сумерки, и Олег с Морозовым отправились на Тверскую. Вернее — Олег, Морозов и примкнувший к ним Антонов, которого занесло в отдел случайно. Он на работе забыл свою зарядку от «Нокии», а телефон у него почти разрядился. Не новую же покупать, верно? Узнав же, что начальство собралось в «ночное», причем непростое, а крайне занимательное, Васек немедленно заявил, что он тоже с ними поедет. Тем более что дома ему делать совершенно нечего, ибо денег на пиво нет, а Баженов выгуливает свою Аглаю, потому раньше двух-трех часов ночи не заявится.

В принципе это было даже неплохо, единственное, у Олега имелись сомнения насчет того, что они все трое найдут для себя места, где можно будет затаиться до той минуты, когда придет время действовать. Тут же не любое подходит, нужно найти такую точку, с которой можно будет хоть как-то контролировать происходящее, дабы не упустить миг, в который фон Рингхальс не сможет помешать им реализовать задуманное. Начнется же он тогда, когда дух покойного чернокнижника из Шварцвальда покинет картину и закончится в тот момент, когда гость столицы сделает его частью своей сущности. Собственно, вот в этот момент он и будет безопасен, ибо все силы уйдут на подавление остатков воли чужой души. Звучит громоздко, но на деле все произойдет куда быстрее, по сути, сей отрезок времени займет где-то секунд сорок-пятьдесят, не больше. И именно в этот краткий срок сотрудники отдела должны успеть запалить обе картины, чтобы покойному фон Рибенгроку вернуться было некуда, и он, подпитавшись финальной вспышкой гнева, выжег намертво того, кто его лишил последнего шанса на пусть иллюзорную, но все же жизнь.

Но и тут все сложилось наилучшим образом. Картины Ругендаса находились в самой большой зале галереи, в компании еще добрых трех с лишним десятков полотен. Судя по всему, тут были собраны те произведения искусства, которые не представляли собой великой ценности и теперь выполняли функцию не столько товарную, сколько представительскую. Просто здесь еще стоял массивный стол работы девятнадцатого века, десяток стульев на гнутых ножках, не исключено, что работы мастера Гамбса, пианино цвета слоновой кости, китайские вазы и прочие аксессуары, говорящие о том, что это помещение используется как салон, в котором посетители галереи весело и занимательно проводят время, а именно ведут переговоры, обмывают сделки и, может быть, даже играют в какие-то древние карточные игры, вроде «фараона» или «штосса», — приговаривая бессмертное «дама ваша убита».

В результате место нашлось всем. Морозов затаился за шторой, закрывавшей самое дальнее окно, Антонов же приглядел себе место поэкзотичнее, выбрав в качестве прикрытия ширму работы девятнадцатого века, стоявшую в углу и сработанную в Китае, что, кстати, говорило о том, что экспансия российского рынка данной страной началась сильно не вчера. Впрочем, некая логика в поступке Васяна просматривалась, ибо ширма и делалась для того, чтобы за ней скрываться.

Ну а Олег облюбовал закуток неподалеку от пианино. Судя по всему, на этом месте некогда располагалась печная труба, заменявшая в девятнадцатом веке обитателям многоквартирных домов привычное для сегодняшних горожан центральное отопление. Хотя в каком-то смысле это тоже было оно. Печи топились внизу, а по всем комнатам при строительстве прокладывали вот такие кирпичные трубы, дающие тепла не меньше, чем нынешние устройства. Когда наступили новые времена, трубу эту демонтировали, а уголочек, за которым было очень удобно прятаться, остался.