И все же что-то назревало, это в отделе не вызывало сомнения ни у кого. Цель у фон Рингхальса есть, и она весьма конкретная, а то, что Морозов и его сотрудники пока ее не выявили, — это сугубо их недоработка.

— Теряем время, — хлопнул ладонью по столу Александр Анатольевич. — Я прямо физически это ощущаю. Еще день-два — и прохлопаем мы свой шанс. Сделает фон Рингхальс свое дело, улетит в Регенсбург — все, пиши пропало. Там его не достанешь.

— Срать ты хотел на этого Рингхальса, — хмыкнул Баженов, — и мы с Олежкой тоже. Нам всем Шлюндт нужен.

— Да, он, — признал Морозов. — И что меняется?

— Просто тогда не наводи тень на плетень. Ладно перед начальством, это понятно. Но здесь-то для чего театр устраивать?

— Мы не знаем, что ему нужно, — чуть подался вперед начальник. — Очень может быть, что это важнее и магистра Удо, и даже Карла. Нечто такое, чему место у нас в хранилище, а не в свободном обороте. Слава, это чернокнижник, ему полтораста лет, и минимум сотню из них он приплюсовал к своей жизни сильно противоестественным путем, через очень грязные сделки с не самыми светлыми существами и людские смерти, мучительные и кровавые. Как думаешь, он к нам, сюда, пожаловал за чем-то мягким и плюшевым? И если твоя точка такова, то у меня есть повод для грусти.

— Саш, вот только не начинай, — стал заводиться и Баженов. — Я так-то в отделе не первый день, и…

— Александр Анатольевич, а дай мне ключи от хранилища, — перебил его Ровнин и протянул руку вперед, — не сочти за труд.

— А тебе зачем? — удивился начальник отдела, отмахнувшись от насупившегося Славяна.

— Хочу там перстенек взять, что мы в июне у жены директора рынка изъяли, — пояснил Олег. — Ну, с проклятием, тот, который раньше подружке Распутина принадлежал.

— А, — кивнул Морозов, — понял. Этой… Как ее… Вырубовой.

— В девичестве Танеевой, — добавил Ровнин, который в процессе расследования с интересом изучил биографию любимой фрейлины последней русской императрицы.

Что до перстня — история с ним вышла весьма типовая, но при этом разновидность лежащего на украшении проклятия была крайне редкая.

Обычное вещное проклятие накрывает любого нового владельца вещи, не признавая вообще никаких различий. Выборочное может доставить неприятности лицам лишь определенного пола, или реже — возраста. А вот направленное активируется лишь при соблюдении сразу нескольких условий, причем зачастую крайне редких.

Но тут именно так и случилось. Перстень, о котором шла речь, отобрали у Вырубовой в Петропавловской крепости, куда ее отправили после революции как приспешницу старого режима, особу, приближенную к царской фамилии, и отчего-то шпионку. Какую и чью — неизвестно, но тем не менее. И вот там-то начальник караула, темпераментный усатый грузин, снял у нее с пальца этот самый перстень, причем сделал это довольно грубо, да еще и добавил что-то вроде: «Тебе теперь не надо, а Тамарико рада будет и мне приятно делать станет».

Измученная допросами, болью, которая терзала ее поврежденную много лет назад ногу, а также неизвестностью, Вырубова противостоять экспрессивному горцу, конечно, не смогла, но искренне пожелала, чтобы и он, и его Тамарико в аду горели. Ну или что-то в этом роде.

Так оно и вышло. Разумеется, подробности того, что случилось конкретно с подругой предприимчивого начальника караула, скрыли пески времени, а вот Тамаре Зурабовне, жене директора рынка, расположенного на одной из окраин Москвы, мало не показалось. Сработало проклятие. Ей этот перстень подарил муж, Анзор Леванович, причем получил он его, скорее всего, не самым благовидным путем. Может, купил за бесценок, воспользовавшись чьим-то тяжелым положением, может, отнял или в карты выиграл — поди знай. Но факт есть факт, звезды сошлись. Украшение, добытое не добром, попало к грузинке по имени Тамара от мужа-грузина же.

За две недели женщина потеряла сорок килограмм живого веса, чуть не тронулась умом и попыталась прибить мужа. Вот так ее достали сны, в которых являлась изможденная женщина с тросточкой и забинтованными ногами, которая стыдила ее всяко, а после еще и к тому, чтобы мужа убить, начала склонять.

До греха не дошло, вмешались отдельские, случайно проведавшие об этой истории. Они расспросили Тамару Зурабовну, дошедшую к тому моменту до крайней степени отчаяния, что к чему, — услышали от нее о том, как Анзорчик ей сказал: «Эту цацку фрейлина царицы носила, ва! Ее сам Распутин драл», — изъяли перстень, а после отправили его в хранилище, на полку, где уже лежало несколько артефактов, так или иначе связанных с именем великого старца. Не секрет, что Григорий Ефимович Вырубовой крайне благоволил и даже жил в ее доме, тем самым, возможно, передав ей часть своей силы. Да, мизерную, но достаточную для того, чтобы в момент ожесточения наложить на предмет долгоиграющее проклятие, что, собственно, и случилось.

— А тебе он для чего? — продолжил выяснять Морозов.

— Так Славян же Столешников упомянул, — пояснил Ровнин. — Антикварных лавок там не то чтобы много, а из тех, что толковые, вообще только одна. Пойду пообщаюсь с ее владельцами, попробую узнать, что за картину Шлюндт у них прикупил. Вряд ли, конечно, от этого прок будет, скорее всего, Карл Августович просто произвел очередное капиталовложение или прикупил нечто для своего обменного фонда, но отработать эту версию надо. Ну а с пустыми руками не пойдешь. Тамошние хозяева люди очень умные и не менее самолюбивые, если к ним заявиться просто так, ничего они не скажут. Или, того хуже, только запутают, просто из вредности. А тут все чисто — перстень старый, с именем, с историей. Пришел про него узнать, что и как.

— Лучше что-то, чем ничего, — согласился с ним начальник, достал из сейфа ключи и протянул их подчиненному: — Давай.

— Слушай, это ты говоришь про ту лавку, в которой тогда, в двухтысячных, бабками разжился? — оживился Баженов. — Да?

— Про нее.

— Так если они этот перстень купить захотят, может, ты им его и того? Нет, серьезно. Ну да, вещичка с проклятием, но таким, что оно раз в век срабатывает. Или даже реже. А нам ездить вообще не на чем уже. И перспектив на обновление парка ноль.

— Баженов, ты реально задрал! — не выдержал Морозов. — Какая муха тебя сегодня укусила?

— Бюджетная, — вполне серьезно ответил ему Славян. — Саш, ведь живем — как не живем. Все уже на нормальные машины пересели, кроме нас. Я тут в Мещанском ОВД был, у них парк такой, что у меня слюни до колен отвисли. А на той неделе в спецбат к «дворянам» заезжал, со знакомым одним перетереть понадобилось, так там вообще чуть в обморок не упал. Еще пять лет назад они только что на телегах не ездили, а сейчас там всё по такой красоте — мама моя. И только мы системе не как родные, а как приемные. Ну разве это честно? Мы что, меньше других работаем? Или хуже? А головы свои вообще чаще, чем кто-то еще, подставляем. И все на подсосе сидим.

— Есть правила, — выдохнув, чтобы успокоиться, произнес Морозов, — и тебе они известны.

— Саш, время стало совсем другое, — неожиданно мягко сообщил ему Баженов. — Настолько, что правила эти, может, стоит и… Не отменить, конечно, но отчасти пересмотреть. Что при царях, что при Советах про отдел не забывали, мы всегда были псами государевыми, неспроста же нас в Ночи «гончими» называют. Но тогда этих псов кормили. Да, скудно, иногда по остаточному принципу, но кормили. А сейчас мы существуем по правилу «не сдохли — и слава богу». Про нас просто забыли. И если нам что-то перепадает, то только потому, что удача нет-нет да улыбается, как тогда с твоей «Волгой», которая, кстати, с того момента весь свой ресурс выработала и вот-вот развалится. Или вон, как Олежке, который с начальством время от времени общается. Бог с ней, с зарплатой, это ладно. Но насколько нас вообще еще хватит? В бытовом смысле имеется в виду. Машинам кранты, крыша течет, трубы сгнили… Сколько раз они этой зимой рвались? Девять? Десять? Галку чуть кипятком тогда не обварило. Это — нормально?