— Как в кино, — рассмеялся Олег, но быстро закашлялся и сплюнул на пол кровавый сгусток. — Я Джеймс Бонд, ты… Не помню ни одного имени из тамошних злодеев. Но они все сначала хотели с ним поговорить, на том и палились. Не боишься, что такая же фигня выйдет?

— Не боюсь. Но знаешь, я злодеев этих понимаю. Когда смотрел, то думал: ну бред же, просто возьми и убей. А сейчас как-то иначе на проблему взглянул, с другой стороны, так сказать.

— Больно, — пожаловался Ровнин, прижимая ладонь к животу. — Жжет.

— Это ты умираешь потихоньку, — пояснил Баженов. — Нет, если тебя прямо сейчас на операционный стол положить, то, может, и обойдется, тем более что ты же везучий. Но лично я скорую тебе вызывать не собираюсь, уж извини, так что есть у нас на разговор минут двадцать-тридцать, не больше. При условии, что ты раньше не отдашь Богу душу, разумеется. Ну или куда там мы попадаем?

— «Мы»? — усмехнулся Олег, оперся руками о пол и попытался устроиться поудобнее, заметив при этом, что бывший коллега мигом направил в его сторону пистолет с глушителем, который находился у него в правой руке. — Да не дергайся, я просто устроиться поудобнее хочу.

— В этом весь ты, — вздохнул Славян. — Даже на пороге смерти… Ай, ладно. И да, пока еще «мы». Но это ненадолго.

— Ты же тоже сдохнешь, — спокойно, даже дружелюбно заметил Олег. — И тебе не хуже моего это известно. Отдел всегда карает отступников. Хотя их и было-то за все время всего ничего.

— И ни один не протянул больше трех месяцев, — закончил за него фразу Баженов. — Да-да, я в курсе.

— Тогда зачем все вот так? — глянул на него Ровнин. — С кровью? Ладно бы только моей, но ведь и Мороз, и Васян… Это же ты? Ведь так?

— Не я, — качнул головой Слава. — Не я. Но моя вина в том есть, не скрою. Хотя… Не сильно она и моя. Хочешь верь, хочешь не верь, но все должно было случиться не так. Совсем не так!

— Сколько раз я это слышал! — усмехнулся Олег. — В последний раз недели три назад, когда перевертыш над телом мертвой бабы мне душу изливал. Ну или что там у них есть вместо нее? Не хотел, мол, он ее душить, та сама экзотики захотела, орала: «Прихвати меня за горло!» Он и прихватил, да силу не рассчитал. Теперь вот ты…

— Мне нужна была всего одна вещь из хранилища, — глухо произнес его бывший друг. — Она была платой за свободу.

— Тебя кто-то взял в плен?

— Олежка, не дуркуй, тебе не идет. Все ты понял.

— Не все. Но ты говори, говори.

— Почему нет? — улыбнулся Славян и скрестил руки на спинке стула, не выпустив, впрочем, пистолет. Олег же, скривившись, снова уперся руками в пол. — Да ты так не дергайся, кровь быстрее вытекать станет. Обидно будет, если на самом интересном месте отъедешь.

И да, под Ровниным по полу начинала растекаться лужица темно-багрового, почти черного цвета. Да, не сильно большая пока, но она постепенно увеличивалась.

— Нет таких проклятий, Олежка, которые нельзя снять, — задушевно произнес Баженов. — Нет. Так этот мир устроен. Да, наше особого толка, оно не тварное, не ведьмой или колдуном наложенное, но и от него можно избавиться. Это очень непросто, но такая возможность есть.

— В самом деде? — Как бы странно это ни было, но Ровнину на самом деле очень хотелось узнать, до чего же такого его бывший коллега докопался.

— Ну, раз уж мы играем в киношных героев и злодеев, я просто обязан тебе рассказать Самую Главную Тайну. Ты что-нибудь о Алконосте слышал?

— Конечно, — снова сплюнув на пол кровь, кивнул Олег. — Одна из трех вещих птиц. Но его даже тетя Паша не видала никогда, а уж она белый свет взад и вперед исходила. Гамаюна — да, а его нет. Да и в отчетах я про этих пернатых всего пару упоминаний встретил, причем оба еще до революции написаны.

— Но они есть, все трое. И по-прежнему в нашем мире обитают, в Навь не ушли. Другое дело, что людям на глаза не показываются, потому что с давних времен, чуть ли не с поры феодальной раздробленности, а то и с еще раньшей, смертных терпеть не могут. У нас ведь как? Если кто-то что-то для тебя может сделать, срать ты хотел на то, нужно это противоположной стороне или нет. Тебе надо — и умри все живое. А эти птицы ох как много всего могут! В результате достали их человеки, вот они и скрываются в таких местах, где шиш их сыщешь. То в тайге непролазной, то на болотах, то еще где, лишь бы никого не видеть. Эй-эй, ты никак надумал умирать?

— Вроде пока нет, — просипел Ровнин, прикладывая руку к животу, который уже не просто болел, а огнем горел. — Ты говори, говори. Интересно же!

— Так уже все, считай, рассказал. В крыльях Алконоста великая сила есть, которую в них, если легенды не врут, сам Род вложил. Если он над головой человека ими разок хлопнет, то тот может сразу на кладбище идти и в могилу ложиться, поскольку ни одна беда его теперь не минует. А вот если два, то наоборот — все проклятия слетят к нехорошей маме, в том числе и то, которое меня убьет как отступника. Ну и о болезнях, какие есть на текущий момент, я тоже забыть могу. Даже печень почистится!

— А зачем?

— Что «зачем»?

— Теперь ты дурака валяешь.

— Есть немного, — признался Баженов. — Мне просто надоело.

— Что именно?

— Да все. И нет, Олежка, не то, что все вертится вокруг тебя. Хочешь верь, хочешь не верь, но — нет. И не завидовал я тебе никогда, что бы тетя Паша ни говорила. Говорила-говорила, я знаю. Не было зависти и нет ее. Ну вот дал тебе кто-то свыше думалку получше моей, умение людям да нелюдям мозги запорашивать до звона и способность видеть то, что я в упор не замечаю. Так тут что кому на роду положено, то и получено, какие обиды могут быть? Зато я стреляю и дерусь лучше, потому что это мое. И то, что начальником отдела тебя, а не меня поставили, не расстроило меня ни разу. Вернее, расстроило, конечно, но по другой причине, тщеславие здесь ни при чем. Нет, дружище, мне другое надоело. Устал я жить цепным псом. Вот устал. Десять с лишним лет грязь ночную месил, убивал, спасал, меня рвали, кусали, когтями драли, а до этого никому дела нет. Я не про людей — они про нас слыхом не слыхивали; что мы есть, что нас нет — им по хрену метель. Но есть же те, кто выше сидит, кто в курсе, как оно все на самом деле обстоит. И эти «кто-то» офигенно устроились в своих креслах. Пока мы на улицах подыхаем, они за нами, как за жирафой в зоопарке, наблюдают, да еще недовольство высказывают иногда: мол, хреново служите, псы. А я не пес. Я человек. Я готов работать, но хочу за свой труд получать по праву положенное. То, за что кровью моей заплачено и сбитыми кулаками. А если нет — так пусть они идут в жопу со своими правилами и поконами. Не хотят — не надо, и без них найдутся те, кто готов выложить честную плату за мой труд.

— И кто же эти «те»? — вложив в голос насмешку, спросил Ровнин.

— Э, нет! — покачал пальцем Баженов. — У любой искренности есть цена, но вот какая досада — тебе, Олежка, за нее заплатить нечем. У тебя ничего нет, даже времени. Да и вообще во всей этой ситуации ты, пожалуй, виноват больше других.

— Чем же?

— Все тем же, — вздохнул Славян. — Думаешь хорошо и действуешь так же.

Он посопел, после вскочил со стула и прошелся по комнате туда-сюда.

— Не так все должно было случиться! — неожиданно повысив голос, сообщил бледному, как смерть, Ровнину он. — Не так! Не должен был никто умереть.

— Да?

— Да! Мне всего лишь надо было забрать одну вещь из хранилища. Одну! Без нее — никак. Видишь ли, Алконост, конечно, птица вольная и людей не любящая, но и ему нет-нет да что-то и нужно. Я отдаю вещицу, меня отводят к вещей птахе, та получает желаемое и хлопает над моей башкой своими крыльями. Все довольны. И все живы! Но нет, Морозов уперся, и если я хотел попасть в хранилище, то со мной всякий раз ходил.

— Сам виноват, — усмехнулся Олег.

— Да знаю, — скривил рот Славян. — Слишком часто предлагал что-то боднуть и чутка отдел механизировать. Нет, вот будто мне одному это нужно, а? Я же не для себя, для всех. Сидим точно собаки на сене… А самое обидное, что когда ты просил ключи, то сразу — нате, Олег Георгиевич, берите, только вернуть не забудьте. Ну вот как так?