– В моей сумке водится еда, – сказала Эйви. – Подарочек от лепрекона.

– Можно ли есть пищу, предложенную нечистью? Во всех сказках попавший в страну Народца оказывался привязанным к ней именно через еду! Отведав сладких пирожков, или варёного мяса, или хлеба с маслом и мёдом…

– Азенальд, я тебя укушу, – сказала Эйвилин. – Мы уже ели в этой стране, понимаешь? Да и что с того, что еду дал Фрадвальда? Это самая обычная еда, не заколдованная. В крайнем случае, сворованная у тех же крестьян.

– Вот как? То есть по-твоему, я должен есть украденное у честного люда?

– Ну не хочешь, не ешь, а мне, пожалуй, отрежь кусочек мяса и хлеба, – попросила ведьма. – А я тебе взамен колдовской силой очищу воду, чтобы ты не наглотался жуков, тины и головастиков. Только чуть попозже.

– Не станешь же ты думать, что я буду это пить? – удивился Азенальд.

– А что? Будешь святым духом питаться?

– Господь меня не оставит без пропитания, – ответил рыцарь.

– Ну так, может, Господь просто предлагает тебе пропитание из моих рук?

Рыцарь хотел что-то возразить, но, видимо, передумал. Махнул рукой и спросил:

– Будешь дальше лежать?

И Эйви с удивлением поняла, что ей дышится немного легче. Словно в этом чурбане внезапно шевельнулось что-то похожее на теплоту. Как будто старый пень вдруг по весне выпустил наружу юный росток из трухлявого мёртвого нутра!

Ведьма притянула к себе сумку и достала оттуда нехитрую, но сытную снедь.

– Мне кажется, я начинаю привыкать к тому, что всё неправильное вокруг на самом деле тоже задумано Господом, – пробормотал Азенальд.

– Начни привыкать к тому, что это вполне правильное. Если оно сотворено, оно не может быть задумано кем-то ещё. Дьявол не может сотворить ничего живого, даже эльфа или лепрекона, – сказала Эйвилин. – Демоны вон, совращают всяких сектантов и заставляют жертвы приносить, а разве я тебя хоть раз просила чем-то пожертвовать?

– Убеждениями? – иронически приподнял бровь Азенальд.

Казалось, ещё секунда – и он улыбнется, а то и рассмеется, но нет, рыцарь лишь отрезал кусок хлеба и принялся жевать, сосредоточенно глядя в одну точку.

– А как можно жить с такими убеждениями? – спросила ведьма.

– А как можно жить без них?

Теперь ей было нечего ответить.

Эйвилин сделала вид, что занята едой. Молчали они долго. Пока не стемнело. Затем так же молча наломали хвороста и развели костерок. Становилось всё прохладнее, и рыцарь укрыл плечи Эйви тяжёлым суконным плащом.

– Чего это? – спросила она.

– Господь велит быть милосерднее ко всем, даже к своим пленникам, – сказал Азенальд.

– Это была правда? То, что ты рассказывал про плен в Несвятых Землях?

Рыцарь кивнул.

Пламя и тени выписывали на его лице то, что было ему не присуще – печаль, тоску по чему-то, о чём ведьма могла лишь догадываться. Красивое лицо. В нём угадывались благородство и сила духа. Но и душевная чёрствость чудилась ведьме в этом профиле. Ведь каков он, этот Азенальд! Тащит и тащит её, невзирая на протесты. И не куда-нибудь, а к смерти. Вот будто бы есть ей, Эйвилин, дело до того, что он называет «праведным судом»! Будто бы ей не известно, что суда-то никакого не будет. Покуражатся, помучают – и сожгут. Ну, может, утопят – а не всё ли равно? Жить-то в любом случае хочется.

Азенальд же медленно заговорил:

– Вернувшись из похода, я думал, что веру мою ничем не сломить и не согнуть. Раз это не сумели неверные… Ведь я не нарушил обетов и клятв, не преступил законов божьих, остался чист и горд. Что мне было делать в родных краях? Родители мои упокоились с миром, брат ушёл в монастырь. У меня осталось немало имущества, но было непонятно, что мне с ним делать. Тогда я отдал свой дом и свои земли святой церкви в благодарность за то, что выжил, а сам поселился с братьями-рыцарями в крепости Хадрифорд. Раньше я там был только гостем, хоть и частым, и оруженосец мой оттуда, а вот после похода рыцари приняли меня уже как настоящего собрата…

– Святоши с оружием, – хмыкнула Эйвилин.

Но не злобно, нет. Просто уже привыкла быть резкой, привыкла злить это ходячее святое писание.

– Если бы святоши, – вздохнул Азенальд.

Ведьма прямо-таки почуяла – вот! Сейчас расскажет!

Но вместо продолжения рассказа рыцарь вдруг резко схватился за меч, лежавший рядом, вытянул его из ножен и приложил палец левой руки к губам.

Эйвилин замерла.

Драться она не особо умела, но если выхватить из костра горящую ветку, то, быть может, смогла бы как-то отогнать непрошеного гостя. Кто там? Человек, зверь?

– Никого, – прошептал Азенальд, но Эйвилин чуяла чью-то жизнь.

– Мне кажется, он просто прячется. Скрывается, – шёпотом сказала она. – Не хочет появиться.

– Сядь поближе, – велел рыцарь. – Слева. Возьми палку покрепче. Если дойдет до драки, держись рядом, но не мешайся под ногами.

Эйвилин нахмурилась.

– До драки может и не дойти, – произнесла она.

Только б не нахлынуло предвидение… Но нет – безжалостно подкатывало к горлу, словно тошнота. Когда-нибудь это убьёт одну не слишком удачливую ведьму!

– Подбрось хвороста в костер, – приказал рыцарь.

Он стал говорить кратко, отрывисто. Резко.

Ослушаться или огрызнуться было просто невозможно!

Хрустнула где-то поблизости сухая ветка, прошуршала трава, пискнула то ли мышь, то ли птица. Больше не тратя времени на беседы, рыцарь и ведьма поднялись и встали спина к спине. «Мне без тебя, скорее всего не выжить, – подумала Эйвилин. – Так что сражайся, раз уж при тебе меч!»

Она вдруг пожалела, что не владеет какой-нибудь по-настоящему полезной магией. Что целительство, не говоря уж о предвидении? Смысл в них, когда надо защищать свою и чужую жизнь? А рыцарь всё ещё двигался скованно, видно, раны на спине ещё давали о себе знать. Хотя почему же «ещё»? Не далее как этим утром Эйвилин сама могла убедиться, что её магия слабовата и раны в плохом состоянии.

И всё же она ясно видела и то, что этот непостижимый для неё человек, несокрушимый в своей слепой вере, был готов защищать свою пленницу.

Зачем?

– Ты ведь можешь просто расстегнуть браслеты и позволить мне бежать или погибнуть, – пробормотала Эйвилин.

– Мой долг велит доставить тебя к инквизиторам. Живой.

– А, ну тогда… с богом, – сказала Эйви.

Ей вовсе не хотелось, чтобы Азенальд погиб – ведь тогда придется умереть и ей! Но драться не пришлось. Из кустов выполз человек, совсем непохожий на злобную нечисть или вооружённого врага. При свете огня было видно, что он измождён, истощён и слаб. Настолько, что не держится на ногах – и потому ему приходится то вставать на четвереньки, то подскакивать, чтобы сделать очередное движение и ещё немного приблизиться к костру.

– Еда, – сказал этот человек слабым голосом.

– Прочь, – все ещё во власти страха, сказала ведьма. – Уходи прочь!

– Нет, стой. Он всего лишь нищий, голодный старик, – сказал рыцарь.

– Он очень странный старик, – настороженно проговорила Эйви и сделала шаг назад.

– Еда! Воот! Воот голод!

– Его зовут Воот, – сказал Азенальд. – Ты откуда, Воот?

– Замок, охотник, – ответил старик, а потом нахмурил брови, словно делал умственное усилие, и добавил. – Эренфорд.

– Ты был в плену у охотников на ведьм? – спросила Эйвилин удивленно.

– У! – кивнул старик и протянул руку к людям. – Еда? Еда?

Азенальд положил на грязную ладонь кусок хлеба. Воот со всхлипом не сжевал, а прямо-таки всосал в себя подношение и заскулил:

– Едаааааа!

Эйвилин всё ещё не испытывала к нему доверия, но жалость – та уже проснулась. Вода у них была только из грязного озерца, налитая в найденную в сумке кружку. Ведьма коснулась воды очищающими чарами, нашептала заговор от всякой заразы – конечно, их святость рыцарь Ордена Азенальд Хадрифордский подобных мер не одобрял. Но лучше уж немного магии, чем тяжелое расстройство утробы! Тащиться по дороге с заданием лепрекона, а затем выручать всяких там существ из Народца было бы сподручнее без таких болячек, как ослабление кишок. Это ведь на каждом шагу придётся останавливаться, чтобы опорожниться, а уж больно-то как!