Эйвилин протянула воду бедолаге. Рыцарь проводил кружку подозрительным взглядом, но промолчал. Вот и правильно, с внезапным раздражением подумала Эйви, не хватало сейчас ещё проповедей.

– Воот крепость уход, – произнёс бродяга. – Ноги, ноги, слабый, голод, еда, еда.

– Совсем ума лишился, – печально сказала Эйви и протянула Вооту плащ Азенальда. – Вот возьми, укройся.

Старик посмотрел на ведьму со страхом и сделал несколько странных жестов – провёл по лицу ладонью, затем будто отбросил снятую с себя паутину. Подул на руки, вскочил, покрутился на месте и только потом сказал доверительно:

– Женщина – ведьма. Слова – магия.

Эйвилин пожала плечами.

– Ну да, угадал. Но словами я не сильно владею, я слабая ведьма, мало умею. Ты не бойся, тебя не трону.

Воот сел подальше, чтобы их разделял костёр, беспокойно поёрзал на месте и спросил:

– Хлеб?

Азенальд отломил ему краюшку. Эйви отрезала кусочек мяса, но Воот неожиданно отказался.

– Мясо не Воот, – непонятно сказал он, и ведьма не стала настаивать.

В конце концов, можно и самой подкрепиться.

– Если вы из крепости охотников, из Эренфорда, – спросил рыцарь, – то, должно быть, вы из Народца или из магов?

Воот, скорчившийся на земле, выпрямился и посмотрел на Азенальда, склонив голову набок. Он долго думал, затем ответил очень осторожно, словно боясь обронить лишнее слово:

– Воот. Магия.

И ударил себя в грудь – да так сильно, что сам всхлипнул.

– Магия – боль. Боль голод. Воот усталость.

– Почему он так странно разговаривает? – спросил Азенальд у Эйвилин. – Может, попробуешь его как-то исцелить? Вдруг бедняга обезумел от пыток…

При последнем слове Воот сжался в комок и заскулил, словно подтверждая слова рыцаря.

Но стоило Эйви подойти к нему и положить руку на плечо, как пленник охотников задёргался.

– Ведьма – магия, магия – боль! – сообщил он, отползая в сторону. – Руки ведьмы боль, слова ведьмы боль. Не надо!

– По-моему, его лучше оставить в покое, – сказала ведьма. – Ляг, поспи, Воот. С нами пока безопаснее. Но потом тебе, видно, придётся уйти, потому что мы идём туда, откуда ты пришёл.

Старик улёгся на землю поближе к огню, полежал, сомкнув веки, но потом привстал и сообщил:

– Народец! Плен! Плен – боль!

– Ты жалеешь народец? – полюбопытствовал рыцарь.

Воот покивал.

– Не надо боль! – высказал он своё мнение.

– А как ты убежал? – спросила Эйвилин. – Там есть какие-то ходы?

Воот вдруг засмущался, спрятал лицо в коленях – покрытых каким-то невообразимо рваным тряпьем. И из него уже нельзя было вытянуть ни слова.

Ну что ж, Эйви решила, что попытается поговорить с ним завтра – на свежую голову. А пока прикорнула возле поваленного дерева, уложенного возле костра. Азенальд сидел рядом, спиной к этому же стволу.

Но утром она обнаружила, что спит, уткнувшись ему в плечо носом, и они оба аккуратно укрыты плащом. Рыцарь прижимал Эйвилин к себе бережно, даже, можно сказать, нежно, и она вдруг словно заново увидела его лицо. Во сне оно было расслабленным, мягким, добрым. Губы, не сжатые в суровую нить, оказались красивой формы, складки на лбу разошлись… а ресницы! Такие длинные, густые, на зависть многим девам. Давно не бритые щеки слегка запали, выдавая усталость хозяина. Маленький шрам белел вдоль переносицы. Хотелось провести по нему пальцем. Но ведьма не стала этого делать: ни к чему прежде времени будить это ходячее святое писание, которое так боится посягательств на свою невинность. Поэтому Эйви просто аккуратно вылезла из-под тяжёлой тёплой руки и из-под плаща, потянулась и подбросила хвороста в угасший костерок. Уже схватившиеся сизым пеплом угольки чуть разгорелись, ветки задымились, но огня пока не дали: огню тоже ещё не хотелось просыпаться.

Воота нигде не было. У костровища обнаружилась сумка: в ней явно рылись. Эйвилин увидела, что бродяга забрал хлеб и немного зеленого лука, а больше ничего не взял!

Всё же странная вышла встреча. Что-то не давало Эйви покоя – то, как Воот говорил, то, как он пугался самых простых слов и вещей. Но, наверное, ему действительно здорово досталось от охотников?

Эйви вдруг зашипела сквозь стиснутые зубы. Конечно! Досталось ему! На нем же не было ни крови, ни ушибов, ни ран! Ну хорошо, в темноте, при свете небольшого костерка, всё дотошно не разглядишь, но ведь она его касалась! И не почувствовала ничего. Никаких ран, увечий… и даже безумия.

Даже безумия. Разум у Воота был чист и не замутнён. Азенальд, прошедший через плен и что-то ещё, не менее тяжёлое и страшное для него, был куда безумнее, чем этот Воот. Но ведь из плена рыцарь уже давно освободился, да и его ужасная история случилась никак не меньше недели назад, судя по ранам. А Воот?

Непонятно, что за человек, и чего хотел, и откуда взялся, и подался куда – непонятно. А непонятное пугает. Не зря ли доверились? Даже с лепреконом проще оказалось: просто потому, что тот прямо высказал, чего хочет.

Нет, всё-таки проще считать Воота странным безумцем, выжившим из ума старым бродягой. Иначе так и самой рехнуться недолго!

Эйвилин нарезала мясо, положила его на лопухи, сверху добавила немного дикого лука и щавеля, которые нашла тут же на берегу озерца. Щавель был уже грубоват, но вполне съедобен. Такой вот завтрак. Ведьма порылась в сумке в поисках ещё чего-нибудь интересного и увидела большую грязную монету. Под слоем глины тускло блеснуло золото.

Неужели этот чудак заплатил за хлеб? Да на эту монету небось можно было бы купить целый воз еды! Или тут золото ничего не стоит? Эйвилин задумчиво взвесила монету на ладони, сколупнула часть грязи. На монете был выбит профиль с кривым носом и круглым глазом. Может, человеческий, а может, и не очень! На голове вместо короны шлем с гребнем. И непонятные знаки – то ли буквы, то ли цифры. Эйви училась грамоте, но тут было не разобрать, что написано.

Ведьма спустилась к топкому берегу пруда и нахмурилась. Грязь тут была точно такая, как на монете, только ещё не подсохшая. Та же рыжеватая глина с мелкими вкраплениями зеленой тины. Может, Воот попросту нашёл золотой в этой грязи, да и сунул её Эйвилин в качестве оплаты. Ничего странного, наверно. Ведьма вздохнула и, отогнав от берега зеленоватую кашицу ряски, кое-как умылась. Мечта о хорошей деревенской бане или о большой бочке с горячей водой, в каких, бывало, мылись в баронском замке или даже просто о чистой речке затмила всё на свете. Эйви так хотелось как следует помыться! Она огляделась. Низко над водой протянулась кряжистым стволом плакучая ива. С неё можно было нырнуть прямо в середину пруда – там вода казалась почище. Во всяком случае, её поверхность не была затянута ряской. Вряд ли там большая глубина, потому что местами виднелись широкие листья кувшинок. Если опуститься в воду, держась за иву, можно хоть немного искупнуться и не окраситься при этом в зелёный цвет от ряски и тины. И выбраться там же, по стволу.

Эйви была женщиной решительной – тут же скинула верхнее и нижнее платья, оставшись в тонком исподнем. Рубашка, в случае чего, высохнет быстро, а совсем голышом щеголять не хотелось. Во-первых, в прошлый раз она чудом успела одеться, как поднялась тревога и суета, а во-вторых, тут всё-таки был совершенно чужой мир. Да и Азенальд… Странно, что она не совершенно его не смущалась, обнажаясь тогда, в Альегриме, у безымянного ручейка. А теперь вот почувствовала, что стесняется даже одной только мысли, что он увидит её без одежды. Вот что значит – разглядела в этой бесчувственной дубине привлекательного мужчину. И не надо было смотреть, всё равно уже ясно, что наручники он не снимет.

Без одежды было холодновато. Но желание помыться перевешивало эти неудобства. Ведьма, поёживаясь, полезла по нагнувшемуся над водой стволу. Села там, где была уже примерно серединка озерца, потрогала воду босой ногой… и сорвалась с ветки.