Она бы при всём желании не дотянулась до раны на огромном теле. Ящер лежал, а увидеть место, где перепонка плавно переходит в бок, можно было лишь задрав голову.

– Я даже не достану, – пробормотала Эйвилин.

– Я помогу, – охотно сказал брат-могильщик. – А теперь давайте перейдём к первому условию. Я не слишком понял, какой любви вы ждёте, гилла…

– Зовите меня Эйвилин, гилль Сигейр, – ответила ему Эйви. – Моя ведьминская сила восстанавливается быстро, – тут она запнулась, опять вспомнив Воота – рядом с ним не надо было думать о восстановлении, – только когда рядом есть кто-то, кто испытывает ко мне… хорошие чувства.

– Любовь, – сказал Сигейр с интересом. – И вы что же, способны вот так сразу, с кем угодно?

Ведьма снова сжалась в комок.

– Это разве любовь? – продолжил могильщик с интересом.

– Да в твоей вонючей темнице, рядом с чудовищем, да с кем попало не сможет даже распоследняя блудница, – выпалила Эйви. – Ты что же думаешь, мы, женщины, из глины, что ли, слеплены, знай суй свои причиндалы, всё стерпим?

– Некоторые так и думают, – ответил Сигейр, садясь поближе, – но уж простите, гилла ведьма, я не из таких.

Она всхлипнула и уткнулась ему в плечо лицом.

От могильщика прямо-таки веяло спокойствием, теплом и добротой. Если бы она хотя бы немножко подумала, прежде чем оскорбиться, то давно бы поняла, что этот мужчина, взявший на себя заботу о звере, которому его бросили на съедение, не стал бы пользоваться моментом. Был бы подлецом и негодяем, не сидел бы тут в вонючей берлоге драгула и не ждал бы ведьму, которая помогла бы его сотоварищу-чудовищу.

– Почему ты не ушёл сам? – спросила Эйви.

– Не смог бросить Вейольфа, – сказал могильщик. – Если б ты не появилась тут, гилла ведьма, я бы пошёл искать другую. Тут в подземелье наверняка сыщется какая-нибудь… Или пришёл бы, наконец, Воот!

Он осторожно погладил ведьму по спине, и она не стала отстраняться.

– Ты маг? – спросила, чувствуя, что тепло от мужчины стало как-то сильнее.

– В здешних краях каждый хоть самую чуточку, но маг. Иногда достаточно сказать бранное слово, чтобы навлечь беду, или исправить дело словом добрым. Но вот на драгула такое… не действует. Воот бы сумел – но только где его носит, когда он нужен? Впрочем, ты же не знаешь, кто это. Я прав?

– Имела несчастье познакомиться совсем недавно, но так толком и не поняла, – призналась Эйви.

Однако пояснений не последовало. Сигейр просто посидел рядом ещё немного, бережно обнимая – а затем спросил, достаточно ли ведьма восстановилась.

– Мы могли бы всё-таки попробовать уйти сегодня, – сказал он.

– А мой… товарищ?

– Кто он тебе на самом деле? – пытливо спросил брат-могильщик.

– Никто. Но нельзя же сказать «мой никто», вот я и подбираю слова, – пробормотала Эйви.

– Действительно. Хотя я бы сказал по твоему тону, что он твой жених или возлюбленный.

– Чтоооо? Вот чушь, – Эйвилин улыбнулась неожиданно для себя.

И ей вдруг стало действительно легче. Глупое, конечно, предположение. Но отчего-то приятное. И стало куда правильнее желание выручить Азенальда – ну или хотя бы убедиться, что он останется тут по своей воле.

– Давай, попроси твоего друга лечь так, чтобы я сумела осмотреть крыло, – сказала она.

– Обожди, гилла ведьма, здесь есть скамья – я приставлю её к боку Вейольфа и ты сумеешь подняться повыше. А также возьми перчатки, они защитят от драгульей крови. Иначе ты обожжёшься.

Они немного повозились – было неудобно даже на скамейке и с поддержкой брата-могильщика. Да и разглядеть рану Эйви как следует не могла: темная кровь на чёрной чешуе запеклась, так что непонятно было, велико ли повреждение и как его лечить. Перчатки пришлись очень кстати, когда ведьма, уговорив драгула приподнять крыло, прикоснулась к наболевшему месту. Чем бы вот поддеть пару чешуек? Эйвилин вспомнила про нож, но сейчас не сумела бы его извлечь из своей причёски. Одной рукой держась за крутой бок чудовища, другой ведьма осторожно приподняла чешую на ране.

Хлынул гной, за ним кровь, и ящер взревел так, что Эйви тут же свалилась со скамейки и побежала прочь. Сигейр её догнал, обхватил за плечи и прижал к себе.

– Не бойся, гилла ведьма. Ему так же страшно и больно, как и тебе. Видишь?

Она с трудом заставила себя обернуться. Ящер даже не пытался преследовать ведьму, а только топтался на месте и жалобно, с поскуливанием, взрыкивал. И впрямь как больной пёс.

Эйвилин приходилось исцелять лошадей, собак и коров, не говоря уж о таких людях, к которым и подходить-то близко не следовало. И она уговорила себя не бояться и приблизиться к ящеру снова. Пыталась представить, что драгул и впрямь больная несчастная собака. Вон, повернулся, смотрит янтарно-жёлтым глазом, боится новой боли. А ведь его кровь была такая горячая и, кажется, действительно жгучая. Вон кожаные перчатки от неё уже начали расползаться! Хорошо хоть, сами руки пока были пока в порядке.

– Ну ладно тебе, ладно, – Эйви протянула раскрытую ладонь к закованной цепями чудовищной лапе и, вздрагивая от ужаса, погладила её. – Самое больное уже позади – нарыв мы вскрыли. Теперь позволь я вычищу его, заговорю… А потом мы найдем способ отомкнуть твои оковы и улетим отсюда, да мой хороший? Улетим назло всем этим форстальдам, дознатцам и прочим братьям. Ууу, какие бяки, обидели мальчика, обидели Вейольфа…

Она совсем освоилась с ролью целительницы для собаки – пусть драгул и был раз в сто больше. Или не в сто… Эйви положила руку на бок поближе к ране и зашептала заговор. Тут пригодился бы ножик – и очень удачно, что на нём целительные чары…

Но ящер вдруг повёл себя как норовистый конь – загарцевал и шарахнулся в сторону, раздувая ноздри. Эйвилин услышала, как открывается дверь. Ну вот и конец их жалкой попытке убежать, подумала ведьма, прежде чем увидела, кто ворвался в провонявший драгулом зал.

У дверей зала Азенальд не увидал ни души. Но сами двери впечатляли, особенно тройной засов с огромными замками. Отомкнуть их после всего оказалось уже не так уж долго.

Рыцарь ворвался в зал, готовый ко всему. Уже даже не ранить – убивать. Смести с пути ещё с десяток врагов. Уничтожить чудовище, посягнувшее на Эйвилин. Азенальд был уверен, что сумеет и это. И устремился к страшилищу – чёрному, как истинное порождение тьмы! Глаза застила красная пелена ярости с белыми вспышками праведного гнева – совсем как тогда… в Хадрифорде. Уши заложило – у рыцаря частенько бывало, когда он сердился, что уши закладывало, будто он туда войлок насовал. И лишь когда чьи-то руки уперлись ему в грудь, Азенальд остановился и сумел увидеть Эйвилин – целую и невредимую. Он едва успел отвести в сторону руку с мечом, когда ведьма кинулась обниматься. Прижалась, и Азенальд понял, что чувствует телом её тело – и даже то, как бьётся сердце Эйвилин, и даже то, как она дышит.

– Мой рыцарь, – прошептала женщина. – Я знала, что ты придёшь.

Ну да, всё как в сказке – дракон, рыцарь, правда, вместо принцессы ведьма в потрёпанном и грязном платье. Да и запах отнюдь не такой, как в романтических балладах. Там всё аромат роз, в худшем случае – яблок… Но не драконьего же дерьма?!

А дракон хоть и не думал нападать, всё же выглядел опасным. Скалил огромные зубы, ворчал, как цепной пёс. Это сходство усиливали железные оковы. Цепи от огромных лап тянулись к массивным кольцам, вделанным в пол.

Рыцарь отстранил даму и поднял меч, но услышал:

– Остановись, гиль риккер!

А затем говоривший обратился уже к Эйвилин:

– Я так понимаю, это тот, кого ты собиралась выручать, гилла ведьма?

Человек этот выбрался из-за дракона, задвинувшего его массивным телом к стене.

Азенальд не собирался опускать меч, хотя уже начал понимать, что его ведьма в безопасности. В относительной, раз они ещё в замке, но всё-таки её никто не убивает, не насилует, не пытает и не ест.