Заорала так, что эхо разнеслось над всем распадком, разбудило уток на соседнем берегу, возмутило всех лягушек в округе. Но вовсе не потому, что оказалась в воде, а потому, что рядом стоял Азенальд, едва открывший мутноватые спросонья голубые глаза. Он схватил ведьму, прижал к себе, как самую драгоценную ношу, и потащил к берегу. Вода была ему по грудь и попахивала болотцем.

– Я даже не спрашиваю, как тут оказался, – выговаривал рыцарь на ходу, – но ты зачем топишься в браслетах? А если бы было глубоко? Я бы тоже утонул!

– Вот дурень, – в сердцах сказала Эйвилин. – Я не топилась, а хотела помыться! Поставь меня, паклеголовый дурак!

И даже ударила кулаком по плечу. Азенальд даже не поморщился, но зато бросил ведьму в самую зелень. Облепленная тиной, она встала, почти по пояс в воде, и вскричала:

– Я тебя прокляну!

Он обернулся.

– Ну давай. Неужто сделаешь хуже, чем уже есть? – спросил без горечи и бахвальства.

Просто так спросил, словно ему было уже всё равно.

– Чтоб тебе с твоим богом встретиться и понять, что ты от него даже дальше, чем я! – крикнула ему Эйви и, набрав в кулак тины, швырнула в рыцаря.

Не попала, конечно, но Азенальд, развернувшись, пошлёпал по мелководью обратно. Встал рядом, заглянул в лицо.

– Если я встречусь с господом моим, то и ты будешь рядом, понимаешь? Мы же скованы вместе.

И взял ведьму за запястья.

– А будешь плеваться своими глупыми проклятьями, я тебя не просто сдам этим Неправым Охотникам, я тебя там оставлю на растерзание, так и знай. Не думаю, что здесь есть инквизиция. Скорее всего, они её отлично заменяют. А стало быть, отведу тебя по адресу. У тебя есть небольшой выбор: уйти оттуда со мной или там так и остаться. Выбирай.

Дёрнул на себя за руки, яростно сверкнул глазами, и на миг Эйвилин показалось невозможное: будто Азенальд её сейчас поцелует. Вопьётся губами в губы до боли, до крика.

Но он лишь оттолкнул ведьму от себя и выбрался на берег, оскальзываясь на илистом дне.

Шёпотом ругаясь, она зашла туда, где было чуть глубже и чище, и долго отмывала с себя зелень. И только потом, выбравшись при помощи всё той же склонившейся над водою ивы, замерла от осознания.

Замерла, несмотря на то, что её трясло от холода, а с тонкой рубашки, местами покрывшейся зелёными пятнами, текло ручьями.

Браслеты работали в обратную сторону.

Если в прошлый раз её притянуло к рыцарю, то на этот раз было наоборот. Мало того – когда она сорвалась в воду, его дёрнуло с такой силой и скоростью, что Эйви даже не заметила, как Азенальд вообще оказался в пруду. Он просто очутился там. Мгновенно.

– Ну и кто теперь к кому прикован? – спросила она сама себя.

Затем кое-как отжала рубашку прямо на себе, натянула поверх неё одно из платьев, а второе, верхнее, пока не стала. Оно всё ещё хранило нежный светло-синий оттенок, только у подола запылилось да слегка помялось во время сна. Не хотелось портить одежду ещё больше. Пожалуй, надо было снять его на ночь.

Азенальд сидел на бревне и кормил костерок веточками.

– Я не могу пойти туда с тобой, понимаешь? – спросила его Эйвилин. – Отпусти меня, прошу миром, и я помогу тебе найти мага каким-нибудь другим способом. Не этим.

– Ты видела Воота, – сказал Азенальд. – Ты можешь представить, что в этом Эренфорде сделают с другими пленными? Тебе их не жаль?

– Я видела Воота и легко могу представить, что там сделают со мной, – вздернула подбородок Эйви. – А может, и похуже. В отличие от тебя, дубины, я имею представление о том, что мужчины могут сделать с женщиной, когда им скучно или когда они просто её решают проучить. Оттого я и к инквизиторам не рвусь, брат рыцарь.

– Но тебе туда и дорога, – ворчливо сказал рыцарь. – Что ж, я тебе обещаю: когда подойдём к вражескому замку, я сниму с тебя браслеты. А ты пообещай, что поможешь мне войти туда. Потом – иди хоть на все четыре стороны. Я же постараюсь выполнить уговор, данный лепрекону.

– Разве ты готов сделать что-то для Народца, который считаешь бесовским?

– Я дал слово. Кому бы я его ни дал – я буду его держать.

– А если тебе придется… что-то пообещать дьяволу? – с удивлением спросила Эйви.

– Я не буду ничего обещать врагу рода человеческого, – возмущённо сказал Азенальд.

– Но ты обещал Фрадвальде и собираешься обещать мне, а мы, ведьмы, по твоему мнению, слуги дьявола, – коварно заметила Эйвилин.

– Ну хватит! – потерял выдержку Азенальд. – Зачем ты все время выводишь меня из себя? Отчего ты все время искушаешь, дразнишь и издеваешься?

– Я твоё испытание. Наслаждайся страданиями, делающими тебя ближе к богу, – не осталась в долгу Эйвилин. – Разве не этого ты ищешь?

– Бога. Я ищу бога. Бесконечно и неустанно. Это мой труд.

– Как-то ты неправильно его ищешь! В твоих догмах бога нет.

– Как ты можешь! Ведь я ежедневно молюсь и обращаюсь к нему, я соблюдаю все назначенные им правила, я…

– Азенальд, поверь мне, бог не в молитвеннике, бог в сердце!

– В сердце! Разве мало оно людей подвело? Зов сердца делает нас слабее.

– А ты не путаешь его с зовом чресел? – выпалила Эйвилин.

Азенальд смутился так, что покраснел до корней волос. Но упрямо продолжил:

– Да и вообще, бог – он там, высоко, в небе. Всё видит и посылает испытания, чтобы в них душа очищалась страданиями. Но где тебе понять? Твоя душа навеки запятнана, ведь ты ведьма.

– Вот это мило! По-твоему, испытания и страдания очищают только некоторые души? А других только пачкают? Твоя гордыня просто… просто невообразима. Ты несокрушимый фанатик, который за блестящими словами не видит настоящего бога. Ты признаёшь свои страдания, но отрицаешь мои, а это несправедливо! И решаешь за меня мою судьбу. Вместо бога? Или как?

В руках рыцаря треснула толстая крепкая палка. И тут же полетела в костер. Пламя радостно поглотило новую пищу.

– Я не решаю твою судьбу!

– Ты хочешь меня сбагрить то святошам в Эльмлинде, то здешним головорезам. И для чего? Ну конечно, пусть эта женщина примет немножко страданий, не умрёт же она с этого? А если и умрёт, какая малость! Подумаешь, померла, зато настрадалась и стала на шажок ближе к богу! Но я-то так не считаю! Я исцеляю людей, а не навожу порчи и сглаз! Да в древние времена меня бы святой сочли!

И задохнулась, прервалась.

– Не богохульствуй, – воспользовался паузой Азенальд. – Я тебе обещал: отпущу. Но только когда поможешь мне войти в крепость. Я дам тебе убежать. Клянусь своей честью, Эйвилин.

Она уже заготовила массу бранных слов, но, когда рыцарь назвал её по имени, не смогла даже начать ругаться.

– Хорошо… Азенальд. Я помогу. Сделаю хорошее дело: помогу этому миру избавиться от ходячего святого писания.

Азенальд молча принялся сворачивать плащ.

День, по счастью, выдался нежарким. И вообще был бы неплохим, если б у них оказалась пара добрых коней. И Тенвен бы трусил рядом на пегой лошадке. Но вместо этого рядом тащилась ведьма в синем платье и платке, кое-как повязанном поверх плохо расчёсанных темных кудрей.

Эйвилин. Азенальд мысленно повторял это имя на все лады, словно надеялся привыкнуть к существованию этой женщины в непосредственной близости от него.

Ночью она каким-то немыслимым образом снова оказалась в его объятиях, словно руки сами тянулись принять эту ношу. Воот, уходя, накрыл их плащом, больше ведь было некому, и рыцарю от тепла и близости женского тела снились искусительные сны. И утром, едва открыв глаза, он начал читать молитву, отгоняющую прочь плотские соблазны. Но его голова не успела очиститься от срамных образов, увиденных во сне. Рыцаря вдруг сдёрнула с места колдовская сила, и он очнулся посредине мелкого озерца, по грудь в воде, и с ведьмой в обнимку. Вода была холодная, а её тело – теплым и будто бы отзывчивым.

И теперь забыть это было так сложно, что не помогали ни молитвы, ни благостные мысли. Ничего не помогало! Перебирать чётки из фасоли тоже оказалось гиблым делом. Азенальд соскальзывал в бездну соблазна, где его, конечно, ждала пытка. И тогда он запел самую простую песню, народную балладу, которую, бывало, напевал Тенвен – знаток огромного количества песен. У оруженосца был не сильный, но приятный голос, почти такой же нежный, как у отроков в церкви, и пел он чисто, красиво.