– В моих краях в этот час, в час восхода, принято читать вторую молитву Господу, – сказал Азенальд. – Не будет ли мне отказано оказаться наедине с моим богом?

– У тебя личный бог? – не понял командор. – Что ж, иди. Одежду, соответствующую чину, получишь у кастеляна, он же покажет тебе незанятую келью, где ты будешь спать.

– Благодарю, – сухо сказал Азенальд и поклонился.

Стол был заставлен мисками с нехитрыми яствами – видимо, разогретыми со вчерашнего дня. По крайней мере, черствые лепешки хрустели на чужих зубах, а нарезанное мясо не исходило ароматным паром. Также тут были вареный горох, приправленный салом, сладкая полба и размоченные в вине сухофрукты – всё это вызывало нешуточный аппетит, который разыгрывался по мере того, как проходила сонливость.

Но Азенальду не впервой было усмирять позывы плоти. И он, развернувшись, вышел – показывая своим видом, что молитва ему важнее.

Слуга неотрывно следовал за ним. И хотя меча тому было не положено, Азенальд не мог не заметить, что на поясе в ножнах у слуги – длинный кинжал, а в рукавах – по метательному ножу. Кожаные браслеты-крепления виднелись при движениях руками. Оружие самого Азенальда забрали дознатцы – и вряд ли стоило надеяться, что верный меч вернётся к своему хозяину. Жаль его. Но есть то, что дороже любого меча, любых доспехов, вообще всего.

Когда дверь кельи закрылась и рыцарь остался один, он действительно помолился, но очень уж коротко:

– Я знаю: тебя здесь нет. Ты не заглядывал в эти земли. Я знаю: ты услышишь меня и отсюда. Ведь ты велик и вера моя в тебя велика. Помоги Эйвилин. Пусть её душа темна и отдана бесовской магии, но она, кажется, хорошая женщина. Сделай так, чтобы они забрали её дар – но сама бы она не пострадала. Прошу, помоги ей, а я как-нибудь сам.

Он бы попросил и за Воота, и за неведомый ему Народец, но решил – будет с них. Он отвечает лишь за Эйвилин. В этом мире их только двое.

Одежда, что ему досталась, была достаточно добротная, почти новая. Серое рубище, как у монаха, верёвка, чтобы подпоясаться. Азенальд поступил отнюдь не по-монашески, надев это поверх своего обычного наряда. Не хотелось, в случае чего, оказаться нагим и беспомощным. Повернулся к двери – и замер. У порога, прислонившись к деревянному косяку, сидел Воот.

При дневном свете, падающем в узкое, забранное решеткой оконце, стало видно, что не такой уж бродяга старый. Но грязи на нём, кажется, стало только больше.

– Как ты сюда попал? – спросил Азенальд шёпотом. – Ты что, выбрался из темницы? Почему не помог тогда и Эйвилин?

– Воот не помощь, – развёл руками бродяга. – Воот слова боль, молчание, тишина.

– Да уж, тишина… Как ты выбрался? Знаешь, где Народец и как его вывести?

– Да, знания, – гордо задрал нос Воот. – Знания. И умения. Но не ход. Мужчина ход: лестница, подземелье, спуск, спуск, спуск – поворот – Народец.

– Много там ваших?

Воот в задумчивости растопырил пальцы: сначала на руках, а потом и на босых, донельзя грязных, ногах.

– Много. Лепреконы: дванадесять, феи – дванадесять и шесть, ведьмы, женщины, три. И этот, – Воот помахал руками, словно изображал птицу.

Судя по взмахам – некрупную. Ворона или, может, небольшую сову. Может, и охотничьего сокола, как знать. Но какое отношение к Народцу имеют птицы? Неужели «этот» тоже причастен к миру магии?

– Отдельно он, подземная зала, – тем временем попытался объяснить Воот.

– Зал? Это что же, чтоб летать мог? – на всякий случай уточнил рыцарь.

Если еще и птицу какую-то по замку гонять – то это совсем непростая работка.

Воот вздохнул, словно это ему приходилось разговаривать с недоумком, у которого каша во рту, а не Азенальду выпала столь великая честь.

– Весь зал – один этот. Тесно. Крылья боль, – сказал бродяга и сделал очень грустное лицо.

– И как ты считаешь, я должен этого выпускать? – удивился Азенальд.

– Железо. Прочь железо! – Воот рубанул ребром ладони в воздухе.

Ещё и лицо такое воодушевлённое сделал!

– Ты сам-то почему никого выпустить не можешь?

– Воот нет ответ жизнь других, – почти связно ответил старик. – Воот себя не ответ. Как других?

– Не можешь отвечать за других, когда за собой уследить неспособен? Что ж, в этом есть какой-то резон. Хотя, знаешь… Надо иногда оставлять в стороне рассудительность и действовать, как велит сердце. Быть не просто смелым – безрассудно смелым. Чтобы спасти других, пусть и ценой своей жизни. Тогда душа будет спокойна, что ты сделал всё. Понимаешь меня, Воот?

– У, – кивнул бродяга. – Но нет. Воот нет любовь. Любовь люди, не Воот. Мужчина, женщина, сердце, боль, любовь… Мужчина?

Старик протянул тощую грязную руку к Азенальду.

– Женщина! – указал куда-то в неопределённом направлении. – Эээ… Эйвилин.

Эйвилин!

– Послушай, ты ведь колдуешь, – сказал рыцарь. – Сделай так, чтобы у меня были доспехи, меч, чтобы я оказался рядом с Эйвилин и защитил её. А потом мы уж как-нибудь отомкнём замки и выпустим Народец.

Воот склонил голову набок, а затем заявил:

– Не теперь. Мужчина – ожидание. Потом рядом женщина. Потом любовь – и свобода. Замки, железо, свобода, лестница, ворота. И полёт.

– Полёт?

– На этот. Этот, – Воот принялся размахивать руками, будто крыльями. – Этот тесно – крылья боль. А когда не боль, крылья мах, полёт, быстро полёт.

Азенальд выслушал торопливую сбивчивую речь и знаком попросил бродягу остановиться.

– Её там пытают.

– Тебе надо ждать, Азенальд, – внезапно сказал Воот совсем другим тоном. – Дождись темноты. Меч у тебя будет, а большего тебе и не надо.

Раздельно, жёстко сказал.

И Азенальд вдруг понял, что готов ждать до вечера. Да что там! Сколько Воот скажет, столько и прождёт. Он лег на узкую лавку, покрытую тощим тюфяком, и закрыл глаза.

И перед его усталым взглядом пронёсся сон. А может, это было видение. Тенвен шёл на поправку, Тенвен собирался в Эльмлинд.

– Так что ты забыл в Уэлли? – спросил Тенвен у студента.

– А что ты забыл в Эльмлинде? Ты третий день как очнулся, а уже собираешься скакать туда, будто на свадьбу опоздать боишься.

Тенвен слегка нахмурился и отвернулся.

Они вышли посидеть на солнышке, пока оно ещё не слишком жарко припекало. Тенвен очнулся третий день как, но встал на ноги впервые после ранения. И надо сказать, ноги подводили: еле дошёл до крылечка, а через порог перешагнул только при помощи Эрнильфа.

Вчерашний студент, он и сам был не слишком могучего телосложения, но всё же с готовностью подставил костлявое плечо.

– Ну ладно, я скажу, только тогда уговор: ты тоже расскажешь, – сказал студент, поплевывая в сухую пыль.

Ночью прошёл слабый дождик, а толку-то? Солнце всё выжаривало добела. Земля просила пить, но воды не хватало. Тенвен смотрел с тревогой: до Эльмлинда не так уж и близко, как ему добраться одному? Но он вспоминал своего рыцаря, безупречного и несокрушимого, который ехал, едва оправившись от ран – и недели не прошло, как он пустился в путь, получив два страшных удара в спину! – и только сжимал кулаки.

Великий Мастер должен узнать о командоре Титольфе, должен!

Студент ничего не знал о внутренних терзаниях нового приятеля. Сорвал сухую травинку, поковырял в зубах и сказал:

– Три года проучился в университете Ствимлинда, а дальше мать у меня померла. А отец сказал – больше, мол, некому за тебя просить, живи как знаешь. Ну а денег нет – как я буду? Решил наниматься работником, до осени денег скопить, да и обратно в город податься.

– Ну и как? Нанялся?

– Да кому я нужен? – невесело засмеялся Эрнильф. – Засуха же, им самим жевать по осени нечего будет. За еду кому письмо напишу, кому горох посчитаю – и будет с меня. А куда идти, не знаю. Разве что вот теперь немного могу и раны лечить. Или вон тётке Таффе помогать при родах, ежели меня не сморит. Говорят, женское дело при родах жуть какое страшное. Хотя я привыкну. Я ко всему привыкаю!