– Пришлось? – удивилось святое писание.

– Чуть ли не силой! – рявкнула ведьма. – И всё это потому, что «мужчина – женщина – другой путь»?

– Так ты не хотела замуж? – снова подал голос Азенальд.

Воот стоял, неловко поджимая то одну ногу, то другую, и потому походил на аиста.

– Я тебе сразу сказала, что мы с тобой не пара! Ведьма и рыцарь, тоже мне, супруги, прости меня господь! То на костёр тащишь, то замуж тащишь… Долг, честь, спасение, снова долг… А любовь где-то там, на последнем месте! А я, может быть, просто ребенка от тебя хотела, маленькую дочку… ну и хоть немножечко самой простой доброты!

И осеклась.

Мужчины тоже молчали. Воот – не глядя на Эйви, да так старательно, что у него аж глаза скосились. Азенальд, по своему обыкновению, смотрел честно и прямо.

– Эйви, – сказал он после паузы. – Этот путь… он был испытанием. Для тебя и для меня. И мы его прошли. Хотя путь и не кончается, и вообще мне кажется, что он только в самом начале. И я сразу сказал, что женюсь не только из чувства долга, а потому что тебя люблю. Так что тебе ещё надо?

В конце он повысил голос. Да так, что Эйвилин показалось, будто пророкотал самый настоящий гром.

– Тебя, Азенальд! – выкрикнула Эйви. – Тебя, дубина ты рыцарская, оглобля несгибаемая! Мне сразу надо было только тебя! Ещё когда ты отвязывал меня, когда первое предвидение с тобой подкатило хуже тошноты – я ещё тогда видела в своих руках дитя от тебя! Но как, скажи, сделать, чтобы ты был рядом, а не скакал по своим несвятым землям и всяким там Эренфордам в поисках справедливости для всего мира?

Азенальд схватил её в объятия. Неуклюжие, потому что рыцарей-безбрачников, служителей Ордена не учат, как правильно обнимать женщину. И ещё потому, что Эйви вырывалась и колотила его кулачками по груди и плечам.

– Обещаю, что в заботах о мире и справедливости никогда не забуду о тебе и о том, что я тебя люблю, Эйви. Тебя и наших детей.

– Вот хорошо, – сказал Воот.

Они повернулись к нему.

Местное божество вдруг стало огромным, почти с драгула высотой, и полупрозрачным.

– Когда родится дочь, – сказало оно, – ваш на двоих дар перейдёт к ней. И мой тоже. Вам придется её беречь и охранять, но зато она осенит всех своей благодатью. А я уйду.

Азенальд осенил чело знаком Обода.

– Лучше б ты говорил как всегда – рвано и непонятно, а то это похоже на приговор, – сказал он с тревогой.

– Похоже, – согласился Воот. – Но судьба этого мира отныне в хороших руках… Не надо бояться, что ваша дочь станет… как Воот. Наши дети всегда лучше, чем мы, и даже лучше, чем мы думаем – ваше дитя хорошо, новая жизнь – обновление для мира…

И пропал.

– Ах ты язва моровая! А ну вернись! – крикнула ему вслед Эйви. – Ты забыл пожелать самое главное: счастья, любви, благоденствия, покоя, в конце концов! Я хочу нормальной, спокойной жизни! И чтобы наша дочь была как все, а не как ты, ходячее недоразумение!

И даже, сняв с ноги башмак, швырнула его в то место, где только что стоял Воот. Этого показалось ей мало, и ведьма, наклонившись, выдернула клок травы вместе с землей и тоже запустила в воздух. Остановилась, тяжело дыша, и вытерла руки о юбку.

– Нет, ну какой же он всё-таки…

– Иди сюда. Нет, ну какая же ты всё-таки проклятая ведьма, – с нежностью сказал Азенальд и, запустив пальцы в растрепанные волосы Эйвилин на затылке, привлёк её к себе. – У нас уже есть всё, что надо. Целый мир, и мы друг у друга, и вся жизнь впереди. Пусть даже с испытаниями – я их больше не страшусь. Моё главное испытание – ты. И я его принимаю.

– Это потому что ты дубина, – проворчала Эйви. – Паклеголовая!

И, слегка толкнув его лбом в лоб, замерла в предвкушении поцелуя.

Мягкая, тёплая осень трудилась вовсю. Она сшивала на небе тучи острыми иглами дождя, оставляла на мостовых города Фадлинда лоскутки светлых лужиц, несла куда-то целые охапки пёстрых листьев.

Эйвилин отошла от окна и повернулась к столу, за которым, болтая ногами, сидела на скамье Мириэлла. Ноги девочки не доставали до пола примерно на три пяди. В прошлом году ноги были куда короче и пухлее, и лицо дочери было круглее. И вьющиеся мелкими кудряшками волосы в последнее время заметно потемнели. В чертах этого милого личика угадывались как точёные отцовские черты – чуть длинноватый нос, высокие скулы, выразительные брови – так и материнские: крупный рот, большие синие глаза с длинными темными ресницами. Вырастет – будет такой красавицей, что сердца начнут замирать при одном только взгляде на неё.

Материнское сердце уже замирало.

Ещё когда Эйвилин почувствовала, что наконец-то беременна, ещё когда первый рейд охотников накрыл их в деревушке Каендрив. Тогда едва не пострадала добрая вдова Дживайн – впрочем, она уже не была вдовой, вышла замуж и ходила на сносях. Охотники сперва приняли её за Эйви, напугали, и только когда сама ведьма вышла на шум – поняли свою ошибку.

Ох и разозлилась тогда Эйвилин!

Вспомнив об этом, ведьма мрачновато улыбнулась. Ха! Не стоит злить ведьму на пике силы. А сил у неё тогда было предостаточно! Нельзя злить ведьму, нападая на беременную женщину, которую эта ведьма с трудом исцелила. И уж тем более угрожая ей самой – и её нерождённой дочери. И если б не Азенальд, милосерднейший из всех живущих и живших когда-либо людей, Неправые Охотники, возможно ушли бы из Каендрив – но не полностью. Оставили бы кое-какие части гнить на земле.

А так, милостью рыцаря, Охотники ушли притихшие, проникшиеся новой верой.

И с той поры Азенальд Несокрушимый стал Азенальдом Проповедником. То, чего не сумел Воот, то волшебство слова, которое старик так тщательно пытался спрятать – звучало на площадях. И если раньше не было в этом мире такого, чтобы слово звучало, словно музыка, а пение псалмов звенело прекраснее самых чудесных песен – то теперь, благодаря Азенальду, всё переменилось.

Он пел о любви. Люди внимали. И, кажется, многие сердца становились действительно добрее, а души – чище.

Быть может, не все, наверняка не все. Есть ведь на свете души, глухие ко всему прекрасному, есть на свете по-настоящему жестокие люди, но мир явно становился лучше и светлее с каждой такой проповедью.

Нападения на Эйви стали реже, но ведьма с замиранием сердца ждала, что будет дальше. Воот ясно дал понять: его и их с Азенальдом магия вся, до капли, сосредоточится в новорожденной девочке. Как тогда защищать её?

Но рыцарь, её рыцарь без страха и упрека лишь улыбался.

– Я столько лет прожил без магии, что сумею защитить тебя и наше дитя даже голыми руками, – говорил он.

Когда подошло время родов, они переехали в Фадлинд – большой город, окружённый крепкими стенами. Здесь Эйви нашла целый цех ведьм-целительниц, основавших дом исцеления, и примкнула к ним. Вопреки уверениям Воота, своя магия, магия ведьмы-целительницы и предсказательницы, у Эйви осталась. Всё такая же не слишком могущественная, но ровная, словно огонек свечи в доме, где нет сквозняка. Сам Азенальд не утратил таланта проповедника, и слова его, хоть и перестали по-настоящему менять реальность, тем не менее доходили до очерствевших сердец и находили там отклик.

Но он не остался проповедником, а стал помощником начальника городской стражи. Когда родилась Мириэлла, охотники остались по ту сторону крепостной стены. В Бранигриме они всё-таки были вне закона. Их отряды никак не могли попасть в Фадлинд, и потому охотникам оставалось лишь подсылать наемных убийц поодиночке или по двое, а с такими Азенальд справлялся.

Шло время, и вот уже Мириэлле исполнилось пять лет, и она сидела на лавке, и ноги её не доставали до пола… А к горлу внезапно подкатил комок.

Эйвилин прикрыла глаза и схватилась за край стола.

– Мам? – спросила дочка. – Всё хорошо?

– Всё хорошо, – от слов Мириэллы, таких простых и обыденных, ей и впрямь стало чуть получше.