А у рыцаря в глотке будто черти когтями царапали, но тем не менее, мелодию он выводил старательно и насколько мог – верно. Пел он о прекрасной даме, которая, будучи замужем, подарила свой рукав верному рыцарю, сердечному другу. Их любовь была на расстоянии и не ведала ни единого прикосновения. Такие отношения Азенальд считал допустимыми для рыцаря – но он не встречал ни единой женщины, которая была бы идеалом, и потому ни с кем в них не состоял. Да и потом, к чему рыцарю храма дама сердца? Великая Матерь – вот настоящая Дама для него.

Но внезапно Эйвилин подхватила мотив и стала подпевать. Сперва лишь рефрен, но затем и куплеты.

– Откуда ты знаешь эту песню? – спросил Азенальд, когда баллада закончилась.

– А ты, брат-рыцарь?

– От оруженосца, – не стал врать рыцарь.

– А я от няньки, – ответила Эйвилин.

– Жаль, что она тебе хороших манер не привила.

– А мне жаль, что твой оруженосец тебе не успел передать умения любить, – тут же съязвила ведьма.

– Не говори о нём так, – рассердился Азенальд.

И помолчав, уже другим тоном добавил:

– Лучше попробуй дать мне предсказание, как он там.

– Это ведь не от меня зависит, – вздохнула ведьма, тоже переставая ёрничать. – Провидение – дар, а не инструмент, которым можно пользоваться, когда захочешь.

– Вот будь ты подобна святой, уж точно умела бы пользоваться даром, как инструментом, – сказал Азенальд. – Бог позволил бы тебе узнать, что происходит с мальчиком.

Женщина нахмурилась. А затем остановилась – и его остановила, схватив за руку.

– Если ты мне поможешь, то я попробую, – сказала она. – Я ведь знаю, что ты сейчас чувствуешь. И мне как раз именно это и надо.

– И что ж это я такое чувствую? – высвобождая руку, спросил рыцарь.

– Послушай. Если я сейчас попытаюсь провидеть, то мне снова будет плохо, возможно я не смогу даже идти. Но в этом ты можешь помочь. Чтобы я не обессилела, мне нужна от тебя одна малость: человеческое тепло. Хорошие чувства. А ты, хоть и продолжаешь меня считать порождением зла, не испытываешь ко мне больше ни ненависти, ни злобы.

– Да я бы казнил тебя, если б…

– Не ври, Азенальд. Ты не желаешь моей смерти, – сказала проклятая ведьма. – Иначе притопил бы меня в пруду, и все дела. Правда, есть одна мелочь: браслеты потянули бы тебя на дно вместе со мною. Ты ведь понял, что в этом мире они притягивают тебя ко мне, а не наоборот – меня к тебе?

– Я не дурак. Но идём. Я не думаю, что ты что-нибудь сумеешь предсказать или увидеть, просто желаешь меня соблазнить.

Азенальд пошёл дальше, и ведьма волей-неволей последовала за ним. Но не преминула заметить:

– Я давно не пытаюсь тебя соблазнить. И даже не применяю никаких чар. Всё, что ты чувствуешь – только твоё.

Он вздрогнул. Откуда ей знать, что он испытывает… к ней? Все ли женщины умеют чувствовать это или только ведьмы?

– Ох, плачет по тебе пламя святого костра, – сказал он, впрочем, совсем не злобно.

– Пламя никогда не плачет, – отмахнулась ведьма. – А больше по мне и вовсе плакать некому. Так что ну подумаешь, казнят меня твои любимые инквизиторы, мелочи какие. Одной ведьмой больше, другой меньше.

Рыцарь пожал плечами.

– Хватит злиться, – сказал он.

– Ну так и не зли меня, – ответила ведьма. – Я и так сама не своя. Всё-таки этот Эренфорд меня пугает.

– А, так вот оно что, – кивнул Азенальд. – Мне бы раньше догадаться! Когда люди боятся, они нередко становятся такими. Это всё равно что зверя загнать и удивляться, отчего он огрызается.

– Радуйся, что я ещё только огрызаюсь, а не то прокляла бы уже давно. Жаль, что сейчас не подкатывает, а то непременно бы! Хотела бы я, чтоб мой дар отзывался, как только я захочу!

Рыцарь, однако, не услышал в её голосе ни страха, ни злобы. Скорее то была привычка постоянно держать оборону.

Но когда спустя часа два пути они остановились и сели немного передохнуть у обочины дороги, ведьма вдруг сказала:

– Оно подкатывает. Спрашивай.

Азенальд удивлённо посмотрел Эйвилин в лицо.

– Странно. Ты сказала, что хотела бы, чтоб твой дар тебе отзывался, и вот он.

Она кисло улыбнулась.

– Ну да, сколько времени-то прошло уже.

Её знобило, и пришлось достать из сумки теплый плащ, укрыть ведьме плечи.

– Благодарю, – прошептала она. – Спрашивай.

– Ты сможешь увидеть Тенвена?

– Он жив, – незамедлительно ответила ведьма. – Жив, и с ним двое – женщина и… кажется, тот студент-недотёпа.

Эйвилин всхлипнула и задрожала.

– Ему больно, но он пока вне опасности. Но опасность близка. И говорю тебе, Азенальд: он будет в порядке, если не пойдёт в Эльмлинд. Там ждёт его страшная смерть. Страшная! Дымом пахнет, горелым мясом пахнет… смертью.

Дрожь ведьмы стала крупнее, она едва не упала наземь, и Азенальд обхватил рукой хрупкое тело, прижал к себе.

– Скажи, чем я могу помочь в благодарность за прорицание, Эйвилин, – попросил он. – Я в самом деле хочу помочь.

– Тебе не дано, – ответила ведьма охрипшим голосом. – Для этого надо уметь любить.

Да, пожалуй, это было для него сейчас очень непросто. Любить? Любить он умел. Он любил бога, светлые небеса, пение в церкви и прекрасный лик Великой Матери, изваянной в мраморе в большом храме Хадрифорда. Он любил когда-то всю жизнь, ведь мир вокруг был сотворён господом в его величайшей милости и бесконечной доброте. В любви! Ещё раньше – любил мать и отца, но как же это было давно! Но никогда не любил женщину.

– Бог велел любить всех, даже недругов, – сказал Азенальд. – Всех, кроме врага всего рода человеческого. И коль скоро ты не он – я люблю и тебя, Эйвилин.

Но она лишь покачала головой.

– Ты закрыт и для бога, и для любви. Я это чувствую. Ты замкнулся где-то там глубоко, и пытаешься в одиночестве исцелить свои раны, а они гниют.

Азенальд вдруг почувствовал – да, это правда. Так и есть. Раньше бы он разозлился на эти слова, а теперь ощутил только горечь. Словно отведал сухой травы полыни вместо свежей зелени салата!

– Мои раны оказались для меня слишком тяжелы, и я не о кинжалах, пронзивших тело, – признался он. – Видно, ты права, ведьма, в том, что я вознесся в гордыне, а не вверил господу свою судьбу и свое исцеление. А теперь – достаточно с нас обоих и прорицаний, и признаний. Нам надо идти.

– Останемся здесь, – взмолилась ведьма. – Здесь, где нас не будут преследовать все наши беды! Я бы осталась и без тебя, Азенальд, но теперь, мне кажется, что с тобой было бы даже лучше.

– Не соблазняй того, кто возложил на себя миссию, женщина. Мы обязаны продолжить путь и освободить Народец. Фрадвальда ждёт. И… спасибо тебе за то, что рассказала про Тенвена, Эйвилин.

Она встала, опираясь на подставленную Азенальдом руку.

– Спасибо тебе, что дал мне немного сил, чтобы восстановиться, – сказала вполголоса.

И всё же она была ещё слаба. Рыцарь, тем не менее, понимал, что ему пока больше нечего дать Эйвилин. Возможно, уместно было бы прижать её поближе к сердцу, поцеловать – да, пожалуй, поцеловать и приласкать, как, он видел, это делают мужья со своими жёнами. Но ведь он не вправе совершать такое с нею. С женщиной, которая никогда не станет ему женой.

Путь они продолжили в довольно умеренном темпе, но на закате увидели крепость Эренфорд. Увидели ров, и вал, и ворота, и башни, чьи верхушки купались в расплавленной меди лучей заходящего солнца.

– Ночуем здесь, – сказал рыцарь.

– Почему? Можно войти сейчас. Ещё не так поздно, стража пропустит нас, и ты заночуешь внутри, может быть, даже на кровати, – удивилась Эйвилин. – А я смогу уйти. В темноту – проще, надёжнее.

– Ночуем здесь, – настойчиво сказал Азенальд. – Ты устала. Далеко не убежишь.

Она повернулась к нему и испытующе смотрела ему в лицо, долго и внимательно. Что она хотела там увидеть? Пауза затянулась, и рыцарь, не выдержав, взял женщину за руку и повёл в сторону от дороги. За небольшим полем, покрытым уверенными всходами, по которым было похоже, что сейчас всё же начало лета, а не конец весны, росло несколько раскидистых вязов. Под ними можно было устроиться на ночлег. Откуда-то веяло сыростью, видимо, вода была неподалёку, но сейчас рыцарь сначала хотел устроить ведьму поудобнее. А уж потом пойти на разведку – насколько позволят браслеты.