Гу Дзинь узнал о смерти императора по тому, как гонец забыл поклониться. Он прохрипел что-то и, опомнившись, упал на пол, сложив руки в знаке почтения. Весть, которую так торопился сюда донести, затмила даже нормы устава.

Послушник был изможден, лицо иссечено ветками: мчался напрямик через лес. Вода, стекая с одежды, собралась в лужу.

Ночь прорезала молния, и за окном громыхнуло. Ветер качал фонари. Дождь висел над монастырским двором серебристыми нитями, расплетая на лоскуты небо.

Гу Дзинь отложил кисть. Рисунок испортила капля сорвавшейся туши.

– Говори.

Гонец всё еще не мог отдышаться, поэтому протянул руки, согнувшись в поклоне.

В его ладонях лежала половина нефритовой бирки.

Настоятель осторожно взял, словно боялся, что на ней может быть яд. Камень расколот, но знак императора еще ясно читался.

Где-то в глубине монастыря послушник ударил в барабан, призывая монахов к ночной медитации. Звук был привычен. Мир не знал, что приказано дрогнуть.

– Когда? – спросил Гу Дзинь.

Голос гонца наконец-то прорезался:

– На исходе часа Свиньи, досточтимый.

– Что еще?

– Внутренний дворец закрыт, ворота опечатаны. Принц Чэн собрал Совет. Еще не все дома знают.

Гу Дзинь прикрыл глаза.

Принц Чэн.

Младший брат государя ходил на полшага от трона, но не мог коснуться его без ожога. Подобные люди не ждут милости Неба. Они берут ее сами.

– Печать? – спросил, не открывая глаз, настоятель.

– Не объявлена.

– Наследный указ?

Гонец сглотнул.

– Не объявлен.

Это хуже всего. Когда в империи нет указа, умирают министры. Когда указ есть, но его не показывают – те, кто за ними.

Гу Дзинь взял чашу с чаем и сделал глоток. На поверхности плавал листик, похожий на мертвую бабочку.

– Евнух Хоу?

– В добром здравии.

– Живых при дворе считают не по дыханию, – буркнул Гу Дзинь, позволив себе раздражение. – Он приглашен на Совет?

Ветер ударил дождем в ставни, и гонец вздрогнул.

– Да.

– Свободен.

Послушник, пятясь и кланяясь, вышел.

Настоятель встал и подошел к окну. Взгляд устремился туда, где кипарисы отделили невзрачный домик от прочих построек. Свет фонаря на нем выглядел болезненно тусклым.

Там жила женщина, о которой не говорили. Раньше ее рисовали на шелковых веерах, но безумие не щадит красоту. От нее осталась лишь тень, что слушает мир не ушами. Но месяц назад там родилась девочка. Она не знает ни императора, ни его брата, а лишь вкус молока и тепло матери.

Но этого хватит, чтобы принц Чэн не находил себе места. Если евнух купил себе жизнь, убийцы будут здесь завтра еще до первой молитвы.

Спасти ребенка нетрудно. Трудно оставить на ее месте другого.

Гу Дзинь отошел от окна и взял с крючка плащ. Ночь обещала быть долгой.

Настоятель вышел за стены по подземному ходу, чтобы никто не увидел и направился к мосту на другом конце города.

Ночи в Шуймэне никогда не были тихими, но дождь разогнал людей с улиц. Гу Дзинь спрятал лицо под капюшоном, а остальное скрадывал плащ. Под ним мог быть кто угодно – нищий, пьяница или призрак, оставшийся без подношений. Другие в такую погоду не бродят.

Под аркой моста горели костры. Пламя дрожало на ветру и приседало, будто кланяясь духам. Прячась от дождя, люди прижимались друг к дружке, чтобы стало теплее. Днем здесь сбывали ворованное, а ночью сюда заходили лишь самые смелые.

Нищие видят лучше, чем стражники, и гостя заметили. Но у Гу Дзиня здесь свой человек.

– Досточтимый! – улыбнулся карлик, смотря снизу вверх. Один глаз у него белый, зубов почти не было, но именно он под мостом старший.

– Мне нужен грудной младенец, Ши Мин, – тихо сказал настоятель, звякнув монетами. Он покупал не ребенка, а время. – Девочку без уродств. Плачу, сколько скажут.

Карлик перестал улыбаться, но уточнять благоразумно не стал. Любопытных находили в реке, и Серым не задавали лишних вопросов.

– Да, досточтимый.

Ши Мин вернулся к своим, и разговоры там стихли. Через какое-то время он привел босоногую нищенку с младенцем в тряпье. Лицо ее было некрасивым, потасканным и бесконечно усталым. Здесь в двадцать выглядят на сорок пять, и возраст определить было трудно.

За спиной у нее жались еще двое детей. Мальчик с раздутым животом держался за подол. Девочка постарше смотрела в землю, чтобы не видеть того, что потом не забыть.

– Покажи ему, – сказал карлик.

Женщина осторожно развернула сверток. Ребенок тонко захныкал. Худая, синие от холода губы. Молока, видимо, не хватало совсем.

Гу Дзинь окинул девочку взглядом и протянул увесистый мешочек с монетами. Жизнь под мостом стоила дешево, но эта обойдется дороже, чем решился бы посчитать.

Нищенка взяла деньги и разрыдалась. Опустилась на колени, прижала младенца к груди, стала качать.

– Прости, милая… – голос сорвался. – Не сердись на маму, слышишь? Если бы… нет…

Поцеловала ладошку ребенка, потерлась щекой о ее лоб. Дождь так же ровно катился по ее лицу – где он, где слезы, не разобрать. Ни просьбы, ни надежды в этом плаче. Только то, что с этим ей жить.

Старшая за спиной отвернулась, плечи затряслись. Мальчик тоже заплакал, но прижал руку ко рту.

Мать вынула из-за пазухи красную нитку и стала завязывать ее на запястье младенца. Пальцы у нее дрожали, не слушались, но узелок наконец-то получился.

– От дурного глаза, – сказала она в пустоту, будто это и есть самое худшее, что с ребенком может случиться.

И вдруг стала целовать его – быстро, жадно, точно боялась, что вот-вот отнимут. В лоб, в щеки, в синие губы. Так целуют, когда хотят накормить любовью, а молока уже не осталось.

– Достаточно, – пробормотал карлик. – Господин ждет.

Она посмотрела на него так, что тот осекся. На миг в ней проступила мать, готовая перегрызть горло любому. Но за спиной дышали еще двое, и она об этом помнила.

Нищенка поднялась. Ноги не держали. Старшая дочь шагнула было помочь.

– Не трогай.

Сверток она протянула Гу Дзиню, но из рук не выпустила. Он ждал.

Мать засмеялась сквозь плач, коротко и страшно.

– Смотри-ка… жрать нечего, а всё держусь.

Разжала пальцы.

Младенец на руках оказался легким, будто в нём и не было жизни, один только выдох, свёрнутый в мокрую тряпку.

Женщина повернулась к детям:

– Идем.

Мальчик смотрел на сверток в руках чужака.

– Мама, а сестра?..

Она ударила его по щеке. Несильно, но зло.

– У тебя нет сестры.

Взяла детей за руки, пошла прочь.

Гу Дзинь подумал, что она обернется.

Не обернулась. Только подняла ладонь к губам, прикусила пальцы и пошла дальше – быстро, почти бегом, пока ноги ее еще слушались. Под мостом все молчали, стараясь на нее не смотреть.

Девочка на руках настоятеля снова захныкала.

Он уносил ребенка, зная, что к рассвету у нее будет другое имя и своя колыбель. И смерть тоже будет чужая. Она уже взяла след.

● Из протокола Коллегии Печатей, дело № 47/ЮНЬ-ХЭ – «Инцидент Моста Тихой Воды». При противоречивых командах… (вымарано). «Колокол разрыва» не действует при двуголосье (нет единого держателя печати). Рекомендовано: Указ о Единогласии. Контрмеры: монохромная лампа, колокол резонанса, соль, холодные браслеты.

В камере Канцелярии прохладно и сыро. На каменном полу отсыпан круг дорожкой из соли, а над столом, где чайник дышит паром, горит монохромная лампа, выслеживая лишние тени. На стуле сидит девушка.