Присела, приложила ухо к щели. Дерево скрипнуло. Разбухший косяк поджимает крючок.

Она провела ногтем по кромке, вычищая ворс и песок. Из рукава достала костяную пластинку, гладкую, тоньше ногтя. Протянула ей вдоль, и крючок сел. Когда толкнула калитку, та закрылась без стука.

– Ручки, значитца, кормят? – прищурился сторож.

– Всяко бывает, – ответила Цай Ань. – Мне бы немного еды. Скажешь – уйду. Беспокоить не буду.

– Вот как… – Старик повесил фонарь на место, развернув к ветру трещинкой, чтобы лучше тянуло. – Ну ладно, входи. Пусть староста скажет. Он слова любит, а я нет. – И отступил на шаг пропуская.

Цай Ань вошла под навес и привычно поправила ткань на плече, где жила ее тайна. Бояться не стоит. До податей власть про деревню не вспомнит.

За калиткой открылась короткая улица. Пять дворов, колодец. Из бочек тянуло кислым, квасили что-то. Собака поджала хвост и убежала за дом. Не гавкнула. Сторож про себя, видно, это отметил.

Староста жил дальше, у края пруда. Оттуда слышно кваканье. Прерывистое, будто кто-то считал в темноте, ошибался и начинал снова. У воды стояла женщина, прижимая к груди детскую обувь.

Дом встретил скрипом. Дверь цепляла порог, оставляя щель, откуда тянуло холодом. На жерди сушились сети. От аромата похлебки живот заурчал, и Цай Ань опустила глаза.

Сторож подошел и зашептал что-то старосте. Им был сухощавый мужчина с усталым взглядом. У печи сидели двое детей: мальчик обсасывал деревянную ложку, девочка теребила рукав. Оба, не отрываясь, смотрели в окно, где не пруду серебрилась дорожка.

– Уж не ведьма ли часом? – спросил без обиняков староста. – Та, что в городе ищут? Давеча наряд на тракт приходил.

– Нет, не ведьма. Ложный донос, – заявила Цай Ань, не отводя взгляд. – Чиню мелкое, не ворую у бедных.

– Хм… жаль. Нам-то как раз ведьма нужна, – не поверил ей староста. – Ну садись, ешь. – Он показал взглядом на стул, а жена поставила на стол миску лапши.

Цай Ань старалась есть медленно – ложка, вдох, ложка. Еда была вкусной и обжигала язык.

– Пожила бы у нас, пока ищут, – продолжил, глядя в сторону, староста. – Сколько хочешь, коли поможешь. А то ведь знахарь к нам никогда не доходит. Да и платить ему нечем, кроме похлебки. Сети рвутся, рыба в бочках гниет, а детки… – Он тяжело вздохнул. – Чуть не утопли. Тянутся к воде прямо во сне, а нам страшное снится.

– Простите, – извинилась Цай Ань, отодвигая пустую тарелку. – Мое – дверные косяки, фонари и засовы… Вот вашу поправлю, ведь тоже сквозит.

Она встала и подошла к двери, спиной чувствуя взгляды. Всё же неженское, как считается, дело. Сняла набухший ворс, пальцем пригладила кромку, найдя там бугор, который стесала ножом. Подтянула петлю на пол-оборота, подложила под нижний штифт тонкий клинышек из треснувшей щепки. Дверь тут же села. Когда толкнули – закрылась плотнее, лишь воздух, как выдохнув, бесшумно втянулся.

– Хм, дверь не скрипит, – заключил староста. И после паузы добавил с надеждой: – Но усмиришь ли ты воду?

Цай Ань посмотрела на детей и беспомощно развела руками, показывая, что не может помочь. Она бы и рада, но как?

Жена старосты проводила к амбару, что стоял у пруда, и оставила на скамье одеяло и огарок свечи, за что Цай Ань была благодарна.

Желудок приятно грела похлебка, над головой – крыша, но что делать дальше? К тяжелому крестьянскому труду не приучена, чинить уже нечего, а Мин вряд ли поможет.

Чиркнув кресалом, Цай Ань поймала искру в трут и зажгла свечку. На сквозняке пламя билось неровно, осветив пустой и холодный амбар. Пол – утрамбованная глина с охапкой соломы. Стены из неровных досок с щелями.

Тяжело вздохнув, Цай Ань подняла подол и капнула на обнаженное бедро воском.

– Так хорошо? – спросила она, болезненно вздрогнув.

– Спасибо. Этого хватит, – прошептал Мин, вновь испытав чувство вины. Но голод не признает оправданий. Должна своей головой была думать.

После побега Цай Ань поняла, где ошиблась в контракте: еда может быть разной. Если связалась с нечистью, то придется платить, вот и стала для духа, как грядкой. Люди своих паразитов всегда кормят сами, и зачастую о них даже не знают. Легко отделалась, если подумать. Сосали не кровь, не здоровье, не жизнь, а ее эмоции, ощущения, чувства.

Мин мог съесть любое из них, но брал только худшее. Светлое девушке нужно самой, а темноты в ней было немного. Безопасней всего – забирать ее боль, но потянешь одно – заденешь другое. Психика слишком тонка и сложна, чтобы вырвать кусочек, не оставив шрам или рану.

Ночной пруд словно дышал в щелях между досок, и громкий лягушачий хор вплетался в его тихий вдох. Но там же шлепки чьих-то шагов за порогом, словно кто-то бродит вокруг.

Вскочив, Цай Ань осторожно открыла дверь и, видимо, спугнула кого-то. На пороге темнел след маленькой босой стопы – свежий и влажный.

По спине пробежали мурашки, и Цай Ань поспешила вернуться в амбар.

Мин мог съесть ее страх, как несколько раз уже делал. Лицо тогда разглаживалось, словно пламя внутри прикрутили. Глаза становились неприятно пустыми, а он пустоту ненавидел. Ее и так слишком много везде.

Вкус боли тоже достаточно мерзкий, но она не лгала – не мертвая маска. И хотя бы была человечной: кривила губы, сжимала плечи, делала дыхание рваным. Мин слишком хорошо знал, как выглядят те, из кого что-то вынули. И потому морил себя голодом, но не просил дать ему больше.

– Там то, о чем они говорили? – поежившись, сказала Цай Ань, не отрывая взгляда от двери. Потом уже жестче: – Может, им всё же поможешь?

Мин не ответил, зная, что может. Только не он, а наставник-колодец. Если спросить, тот, наверно, откликнется, но бескорыстной его помощь не будет. Каждый совет увеличивал долг, за который попросят «самое ценное». Видимо, его пока еще нет.

– Нас завтра выгонят. От тебя толк вообще будет? – не отставала она, показывая, что считает его дармоедом.

Мин угрюмо молчал, надеясь, его оставят в покое. Но, конечно, права: от их союза у нее только проблемы. Но чтобы быть сильным, надо есть больше. А значит, жрать всё подряд.

Он вдруг почувствовал, что в амбаре будто стало теснее. Сквозняк, гулявший между досок, пропал, а вместо потянуло затхлой водой и прелой листвой.

– Я снова нужен? – участливо предложил помощь колодец, но словно улыбнулся где-то во тьме.

– Цена? – так же беззвучно спросил его Мин.

Цай Ань насторожилась. Она их диалоги, к счастью, не слышит, но чувствовала зловещее присутствие кого-то еще.

– Символическая. Почти подарок.

– Снова из памяти? Специально забираешь у меня почти всё? – возмутился Мин грабежом.

– Поверь, мальчик мой, для твоего это блага. Прошлое ранит и только мешает. Если не помнишь, что потерял, то не жалеешь о нем.

Мин не стал возражать, хоть и не был согласен. Он не помнил врага, но месть как раз то, с чем расстаться не мог. Словно вешалка, на которой висят атрибуты прежнего «я». Выдерни ее, и они упадут, как пустые одежды. Больше всего Мин боялся, что это и есть «самое ценное», что потребуют к уплате за долг.

– Кто здесь? – прошептала, вглядываясь в тени, Цай Ань.

– Подожди! – рявкнул Мин, слушая вкрадчивый шепот колодца, подсказывающего, как успокоить им пруд.

Как оказалось, решить проблему несложно. Сложно показать людям что делать. А труднее всего объясниться с Цай Ань. Придется-таки ей рассказать.

– Тут такое дело… – начал осторожно Мин, когда остались вдвоем.

– С кем ты говорил? – перебила она.

– Этого я не совсем понимаю, – признался он честно. – Я называю его ммм… «колодец». Слышу голос, вижу тень.

– Кто-то из ваших? – испуганно спросила Цай Ань. – Что он хочет от нас?

– Пока не сказал, – помрачнел Мин. – У нас там всё… сложно и… не бесплатно. Я плачу ему памятью. Всё еще хочешь этим детям помочь?

– Да! – без колебаний кивнула она. – Это важнее, а мы всегда вместе. Если меня вдруг забудешь, я тебе расскажу.