– Тогда первое правило: один голос на людях, – объявил Мин. – Ты говоришь, я молчу.

– Почему? Они тоже слышат тебя?

– Не слова. Только дурноту, чужой тембр, будто в комнате кто-то еще. Мой голос, как запах крови в воде. Дыханием со мной говори.

– Дыханием? Как?

– Сядь ровно. Свечу поставь перед собой. Тень – вперед. Пальцы на горло.

– Так? – Цай Ань выпрямила спину и осторожно коснулась шеи.

– Попробуй щелкнуть языком. Посчитай до пяти и на выдохе скажи мое имя. Половину звука отдай, оставь другую внутри.

Горло щелкнуло. Свеча вытянула иглой огонек.

Цай Ань вдохнула чуть глубже и попыталась сказать имя в два слоя: шепот и нижний гул пустой грудью.

– М-мин…

Звук вышел странным, но пламя побледнело и дернулось, будто по фитилю щелкнули ногтем. Горло царапнуло, как от песка.

– Еще раз.

Голос лег плотнее. Появился второй. Глубже, темнее, как бы вплетенный. Тень у стены дрогнула и приподнялась. В голове мягко клацнуло, словно штифт вошел в паз.

– М-мин…

– Молодец. Это Горло. Первая шпилька. Через нее сможешь звать и вести.

Цай Ань осторожно коснулась шеи.

– Почему так саднит?

– Это цена. У каждой шпильки своя.

Она поморщилась и сглотнула.

– Ладно. Теперь о воде. Проклятие, да?

Мин замолчал, прислушиваясь к чему-то под досками. Ему всё еще грезился шепот голодных. Но здесь только мыши.

– В пруду мальчик-утопец. Это он приходил. Не отпустили его.

По спине у Цай Ань побежали мурашки.

– Кто-то держит его?

– Свет и соль. На мостках фонарь с треснутым стеклом. Такой свет режет воду. Ломает ритм, а ребенок любил слушать лягушек, считал кваканье. И теперь считает. Сбивается – и тянет к себе тех, кто слышит.

Цай Ань сразу вспомнила неподвижные лица детей в доме старосты и снова поежилась.

– Так ты прогонишь его?

Мин ответил не сразу.

– Нет. Гнать нельзя – показать ему путь. Когда ветер сменится, и лягушки опять собьются со счета, позови его Горлом.

– Я? – она подняла голову и округлила глаза. – Сама?

– Потом скажешь ему двуголосьем: «иди дальше». Мягко. Он заблудился.

Цай Ань скривилась, но спорить не стала. Шепот наружу, гул внутрь. Горло уже саднило, но она выровняла дыхание и попробовала хоть как-то позвать.

Получилось не сразу: низ уходил в нос, и вместо второго слоя вышло мычание. Потом, наоборот, шепот становился слишком острым, и свеча будто плевалась в нее огоньком.

– Не дави, – сказал Мин. – Веди аккуратно.

Цай Ань пробовала еще и еще. После стольких попыток плечи налились тяжестью, а голос стал хриплым. Но в какой-то миг оба слоя легли-таки рядом. Огонек свечи трепетал в такт биению сердца, но свет падал на пол ровно, и больше не резал.

И в ту же секунду замолкли лягушки. Тишина накрыла амбар, как сырой сетью.

– Так. Теперь слово, – быстро сказал Мин. – Коротко. Без лишнего воздуха.

Язык сам нашел неудобную, гортанную форму. Цай Ань выдохнула звук, как сжатую просьбу. Боль полоснула, как обожгла кипятком.

– Достаточно. Теперь буди старосту. Мальчик скоро появится. И пусть приведут его мать. Что делать дальше, сейчас расскажу.

– А твой колодец не врет? – спросила она и закашлялась.

– Мне слышно, как свет режет воду, – ответил Мин после паузы. – У него тоже есть звук. Просто доверься и поймешь всё сама.

Горло просило пощады, но Цай Ань решила идти до конца. Дух видит то, что ей недоступно: сбитый счет, рваный свет, привязанный след. Если с проклятием нельзя сладить руками, придется верить тому, кто знает о нем.

Покачав головой, девушка посмотрела на свою тень с уважением. Воспоминания для Мина, вероятно, бесценны, но все же согласился помочь.

Выслушав его инструкции, Цай Ань собрала всю свою смелость и направилась к дому. Дверь громко хлопнула, и люди в нем вздрогнули. Староста, видно, только прилег и неохотно поднялся, протирая глаза. Жена вскинулась сразу, прижав руки к груди.

– Вставайте, – прохрипела Цай Ань. – Только тихо. Мальчик сейчас у воды.

Староста со сна даже не понял:

– Что за мальчик?..

– Утопленник ваш, – выдохнула она, заражая их жутью, которую едва терпела сама. – Он всё еще здесь. Если оставить, заберет всех детей.

Женщина ахнула и закрыла рот рукавом. У старосты потемнело лицо:

– Да что ты такое несешь?

– Тело так и не нашли, верно? – спросила Цай Ань.

– Баграми чесали, да как там найдешь… Видать, водяные прибрали его… – опустив глаза, пробормотал тот.

– Не водяные. У вас фонарь на мостках поставлен неверно, – сказала уже тверже она. – Свет режет воду. И соль не на месте. Будешь спорить – уйду.

Староста недоверчиво посмотрел на нее, но подумав, кивнул.

– Что надо?

– Уберите от берега соль. Она должна кусать мертвецов, а не пруд. Ее сырость там ест.

– Слышала? – мужчина обернулся к жене. – Там А-Хуа была, пусть поможет тебе.

– Фонарь, что у пруда, тоже снимите, – продолжила наводить порядок Цай Ань. – И принесите еще один.

– Два-то зачем? – не выдержал староста.

– Утопец кривому свету не верит, – нашлась Цай Ань, удивившись себе. – Один позовет сверху, второй покажет, куда ногу поставить.

К пруду шли, опасливо вглядываясь в темноту. А-Хуа – женщина, прижимавшая к груди детскую обувь, стояла на том же месте у самой воды. Услышав, она обернулась, с надеждой на них посмотрев. Лунный свет делал ее лицо призрачно бледным. Глаза были сухими, плакать уже не могла.

Староста снял с крюка фонарь и молча кивнул. Трещина на стекле и правда была. Свет падал рваной полоской на воду, точно резал ножом черноту.

– Новый – туда. – Цай Ань показала на столбик у дерева. – На уровне груди, трещинкой к ветру. А второй – ниже, чтобы была, как ступенька. Нет, еще ниже… вот так.

– Ступенька куда? – прошептала А-Хуа.

Цай Ань старалась на нее не смотреть, но ответила:

– Туда, где будем мы все.

Сторож неловко кашлянул и отвел взгляд. Мужчины возились с веревкой, руки дрожали, железо постукивало глухо и зло. Один едва не уронил фонарь в воду, и в ней что-то плеснуло. Все разом замерли, смотря на Цай Ань.

– Не бойтесь. Там же ребенок, – успокоила она, хотя и сама испугалась.

Под настилом нашли привязанный к свае брусок соли – отсыревший и липкий. Когда его взяли, от воды потянуло гнильцой.

– Теперь всё? – спросил уже почтительно староста.

– Нет. На мостках оставляли еду?

Он замялся.

– Иногда… рис. Чтобы водяных успокоить.

– Успокоили и прикормили, – отметила сухо Цай Ань. – Убрать всё.

А-Хуа вдруг вздрогнула и сделала один шаг к пруду.

– Мой мальчик… голодный?

Люди переглянулись. Вопрос будто повис над водой.

«Нет» – подсказал Мин беззвучно. «Раз еще здесь».

– Он заблудился, – выдавила хрипло Цай Ань. – С ним будет всё хорошо.

По ее требованию к мосткам принесли ведро и, плеснув на доски, соскребли прилипший к ним рис. Жена старосты вытащила в совке из амбара золу, и Цай Ань насыпала узкую сухую дорожку, обозначив так путь.

Казалось, теперь вода успокоилась, больше не выглядя страшной черной дырой. Верхний фонарь светил ровно, нижний давал мягкий свет. Жир в них слабо потрескивал, копоть ползла по стеклу. Лягушки в камышах сбились, притихли – и снова начали счет.

– Теперь, – прошептал Мин. – Пусть мать зайдет в воду. Не больше, чем по ступню.

Цай Ань обернулась к женщине с обувью и показала, где встать:

– Когда скажу – положишь под фонарь рис на белую ткань.

Всё было готово. Лунная дорожка соединилась с полоской золы, как протянув к берегу стрелку. В воде что-то жутковато белело, и люди пытались это пятно рассмотреть. Никто не смел подойти ближе. Напротив, опасливо отступили на пару шагов.

– Не глядите в лицо, – предупредила Цай Ань, слушая то, что нашептывал Мин.