Выйдя за околицу, она поклонилась хозяину за кров и еду. Кивнув, тот отвел глаза и сказал:

– На тракте нынче досматривают. Из управы люди. С морской солью и лампами.

Цай Ань застыла на миг, потом завязала пояс потуже.

– Всех досматривают, – нарочито равнодушно сказала она.

– Всех, – согласился хозяин. – Только ищут не всех.

Вероятно, по неопытности, монохромный свет, колокольчик и соль ее не пугали. Она слышала, что с их помощью ловят ведьм, но не считала себя таковой. Или полагала, что ее спутник справится сам. Но Мин знал только то, что нельзя показать двуголосье. Что с ним будет под лампой лишь предстояло проверить, поэтому будет вести себя тише воды.

Ночью шел дождь, и небо дробилось в зеркальцах луж. Цай Ань шла быстро, кутаясь в накидку и закрыв шарфом горло. Оно всё еще болело после Сяо-Шуй, отзываясь холодным ощущением натянутой нити. Несколько раз пыталась прочистить, но получался лишь хриплый, злой полувздох.

Мин держался тише обычного. Он мог бы снова заговорить, объяснить, напугать. Мог бы рассказать про арку, карпа и колокольчик. Но чем яснее вспоминалось видение, тем меньше себе доверял. Что, если предупреждение как раз и запустит цепочку? Разве не об этом говорят все истории, где кто-то пытается судьбу обмануть?

К полудню Цай Ань вышла к рынку Ши-Юй – когда-то рыбному посту дома Ло, где собиралась украсть на дорогу. Здесь свет был живым, тени – послушными, а карманы звенели монетой. От купцов не убудет, если потеряют чуть-чуть.

У заставы разбитая колесами дорога раскисла, и телеги вязли в грязи. Образовался затор. Корзины с мясом и рыбой в них влекли местную нечисть, но ее видел лишь Мин. Свои голодные были и здесь.

Его худшие опасения сбылись – на фронтоне встретил каменный карп. Его безглазая морда спрашивала словно с насмешкой – «рассказал или нет?»

Небольшая сторожка, столбики с обеих сторон и навес, под которым стояли три стражника. Тут же столик, на нем лампа, миска соли и колокольчик – набор духоборца одинаков везде. На стене, под свежей красной печатью еще проступал старый знак, вновь кольнув этим Мина. Но он был занят другим. Проход под аркой – напряженный момент, которого ждал и боялся.

Цай Ань шла, не поднимая взгляд, за возницей, стараясь держаться ближе к телеге, словно приехали вместе. Мешковатая, но чистая накидка скрыла фигуру, но не давала выглядеть нищенкой. Волосы заранее убрала под платок, чтобы не приковать мужской жадный взгляд. Молодых и хорошеньких среди местных крестьянок немного.

Мин чувствовал, как у нее саднит Горло. Боль была сухой и тонкой, как застрявшая там рыбья кость. Цай Ань еще плохо обращалась со шпилькой, и Мин старался лежать в тени тихо и плоско, не выходя за границы. Он не был уверен, что выдержит соль и сможет обмануть монохромную лампу.

Очередь продвигалась неспешно. Цай Ань опустила подбородок и смягчила плечи, подстраивая шаг под походку возницы. Не медленнее и не быстрее его. Пальцы держала глубоко в рукавах, чтобы помнить тепло, а не звонкую тяжесть чужого кармана. О ней лучше подумать потом.

Кто-то впереди начал спорить из-за новых пошлин. Стражник поднимал лампу то к одному, то к другому лицу – без особого рвения, но и без скуки. Свет скользил по ним, как отъедая объем, и делал черты неестественно плоскими. А когда падал на тени, они будто вздрагивали перед тем, как исчезнуть.

– Только не кашляй, – предупредил Мин беззвучно. Здесь колокольчик еще не услышит.

Цай Ань сердито сглотнула. Она бы кашлянула ему даже на зло, не будь ситуация настолько опасной. Горло под шарфом сильно чесалось, требуя хоть как-то сорвать эту саднящую сухость.

До арки оставался с десяток шагов. А когда поравнялись, случилось то, чего Мин боялся: Цай Ань привлекла внимание стражников. К ней прилипла рыбья чешуйка, украсив перламутровой точкой щеку.

– Эй, красотка… – окликнул младший из них.

Цай Ань вздрогнула и остановилась.

– Вы вместе? – Он перевел взгляд на возницу.

– Не. Хотя… Прыгай в телегу! Жене скажу: рыбку купил! – хохотнул пьяно тот.

– Я… из Хэбяо, – нашлась, вспомнив деревню, Цай Ань. И опустила глаза. – Пряжу вот купить наказали.

– К тебе чешуйка прилипла, – сообщил молодой, улыбаясь легко и приветливо.

– Ты, видать, тоже? – вновь заржал возница, заставив коня оглянуться.

– Где? – смутилась Цай Ань и потерла плечо. Там закололо тревожно.

– Я сниму, – успокоил юноша, протягивая к ее лицу руку.

Пальцы задержались у щеки больше, чем нужно, что вогнало девушку в краску.

– Вот ублюдок! – прошипел Мин беззвучно.

Колокольчик дрогнул робким, как от сквозняка, «дзинь».

Второй стражник – матерый, с обветренным и усталым лицом, – поднял над Цай Ань лампу, будто хотел рассмотреть лучше.

Мин почувствовал острую резь, точно его строгали ножом. Боль и жжение вызвали неудержимое желание подняться и встать, словно чужой и властный приказ был вписан в этот мертвенный свет.

Тень под ногами дрогнула и подалась вверх. К счастью, стражники смотрели на девушку, так мило смутившуюся от мужского внимания. Она прекрасно сыграла, и это дало время Мину собраться.

Он прилип к земле, став будто тяжелым. Вцепился в нее, точно сорняк, яростно прорастая корнями.

Лампа жгла. Слепила так, что внутренняя тьма пошла серебристыми трещинами. На мгновение Мин вовсе перестал понимать, где находится. Жалящий свет беспощадно пронзал само естество тьмы. И чем больше она сопротивлялась ему, тем сильнее тянуло.

Мин вдруг резануло: лампа видит усилие – цепляется за то, что не хочет подняться, показав себя людям. И тогда он его отпустил. А убрав крючок, перестал быть и зверем в капкане. Тень сразу осела и распласталась – втекла в колею и в грязную лужу. Свет искал то, что не хотело вставать, но сопротивления не было.

Теперь поднесли лампу к вознице, и Мин понял, что удержался. Тьма не стала спорить со светом, но и для нее в мире есть место. Вода всегда найдет трещину в камне.

Но радоваться еще было рано.

– А пальчики-то у нее не крестьянки, – хмыкнул в усы третий стражник. – Да и не видел я таких там. Ты чья будешь?

– Работаю с пряжей у… – испуганно повторила Цай Ань и закашлялась.

Она пока не смогла найти баланс в шпильке Горла, отчего голос пропадал и срывался. У нее был инструмент, но не было нот, поэтому будто перебирала струны вслепую.

Мин было решил, что ее засыпят вопросами и непременно раскроют. Но мимо, ругаясь на чем свет стоит, тащили бочку с живой рыбой. Цай Ань как бы случайно подставила ногу, и носильщик споткнулся. Вода выплеснулась на стражника вместе с угрями. Те заискрили, и в поднявшемся хаосе о пряже и пальчиках тут же забыли.

Цай Ань не ускорила шага. В этом и было ее ремесло. Не выдать страх облегчением. Не сорваться в бег там, где спаслась, как казалось. Пройдя под каменным карпом, она наконец-то миновала навес и затерялась в толпе по ту сторону арки.

За ней шумел рынок: крики зазывал, смех и торги сливались в неразборчивый гул. На лотках – всё, что было так дорого сердцу Цай Ань: ленты, застежки, заколки и гребни.

После пережитого ей напряжения она чувствовала себя бесконечно усталой. Трудно было даже завязать шнурок на ботинке. Узел не слушался: пальцы дергались, живя своей жизнью, и петля расползалась. Страх еще дрожал в пустом, сорванном горле.

Цай Ань знала, что ей поможет: томительное предвкушение, а потом краткий триумф после кражи. Это лучше всего ставило на ноги.

Жертву долго искать не пришлось. За карманные часы взгляд Цай Ань зацепился мгновенно. Она давно смирилась и приняла свою слабость: непреодолимое желание что-то украсть. Это и было ее истинной страстью, независимо от цены вещи, которую удавалось стянуть. И потому как сорока тащила блестящее, испытывая интимное почти наслаждение от остроты ощущений.

Часы висели, как приманка на леске. Серебряная крышка мигала в солнечных бликах, цепочка дугой уходила под пуговку. Купец жаловался на пошлины, жару и необразованность местных, обмахивая потную шею платком.