Мин почувствовал, что Цай Ань подобралась, как перед прыжком. В такие мгновения ее тело будто действовало само по себе, просчитывая движение к чужому карману: рука нашла траекторию, плечо – нужный угол, а ноги – дистанцию. Подстраивалось под походку, дыхание, шаг.
Но Мин видел, что ее горло еще оставалось сухим, а пальцы в рукавах чуть дрожали. Только что едва завязала шнурки, куда тогда лезет с перетянутой и расстроенной шпилькой?
«Оставь. Ты не сможешь!» – шепнул он, но ему не ответили. Выйдя на охоту, Цай Ань подкралась, как кошка к зазевавшейся птице, встав за купцом.
Дождавшись толпы, девушка протиснулась между ним и прилавком и, как извиняясь, ладонью коснулась локтя. Другая нырнула к жилету.
Остро заточенная монета срезала пуговку, и приятно тяжелый кругляш лег в ладонь. Еще бы полвдоха, и всё получилось. Но хватка вышла не точной, а жадной. Цепочка повисла, легко стукнув по животу толстяка.
Он оказался не таким уж неловким. Широкая ладонь метнулась вниз, точно клещами ухватив за запястье. Цепочка порвалась, обрывок остался в руке.
– Воровка! – заорал купец, побагровев так, будто плеснули в лицо кипятком.
– Стоять! – вторили ему от заставы.
Вскочив, стража побежала на шум, раздвигая толпу. Кто-то расступался, кто-то замешкался. Сочувствовали здесь не купцу.
– Вот и пальчики! За пряжей, говоришь, шла? – ухмыльнулся стражник в усы, мгновенно узнав.
– Плетьми бить, прилюдно! Вот ведь мерзавка… – поддакнул толстяк.
Горло сжал спазм, и ответить Цай Ань уже не смогла. Да и нечего было сказать.
Молодой, что улыбался у арки, увидел обрывок цепочки и досадливо крякнул, словно не хотел верить глазам.
– Спокойней! – смерил купца взглядом он.
Подошел старший. Взяв часы, задумчиво осмотрел крышку, подергал за цепь.
– Цела вещь, – отметил хмуро. – Не визжи, будто руку отгрызли.
– Воровка! При всех! А я налоги плачу! – брызнул слюной тот.
Молодой поморщился:
– Да будет тебе. Если из-за часов такой вой, я цепочку сам починю.
– Но как же… – осекся толстяк, посмотрев с недоверием. В глазах подозрение, что они заодно.
Цай Ань дернула запястье. Его сжали сильнее. Молодой шагнул ближе, снял руку купца и сам взял за локоть.
– Пошли, – сказал тихо. – Только без дури.
Она молча кивнула. Говорить еще не решалась, чтобы не сорваться на подозрительный хрип. Воровка – не ведьма. Лишь бы Мин себя как-то не выдал.
– Немая чтоль? – буркнул купец, подбирая с земли свой платок. – Мало мне было…
– Хватит скулить, – оборвал его старший. – В сторожке разберемся и всё решим.
Цай Ань повели через толпу обратно к заставе. Люди рассматривали ее с любопытством, но не заступился никто. Молодой шел, заслоняя собой от сверлящего взглядом купца.
– Такие вот часы сперва тянут, а потом нож под ребра суют… – бурчал за спиной тот.
– Я ж сказал, не поднимай шум. Получишь свое и пойдешь. Чего тебе надо еще?
Мин же всё больше мрачнел, проклиная себя. Арка, карп, лампа и соль всюду – видение не обмануло ни в чем. Ну почему он ничего не сказал?
У сторожки доски крыльца блестели от сырости. Цай Ань дернула локтем и оступилась. Юноша инстинктивно схватил за плечо и порвал ей рукав. На плече открылось клеймо – перекошенный, как от чужой злобы, крест. Шрамы доказывали, что его тщетно пытались свести. Их было много.
Молодой ошеломленно застыл. Купец моргнул несколько раз, как не веря глазам.
– Вот оно что… – присвистнул сквозь зубы старший. – Понял теперь? – Он с насмешкой посмотрел на юнца. – Ты ж говорил – «я женюсь»?
Тот отвернулся и покачал головой. В лице его что-то погасло, как закрываясь. Сочувствие, неловкость, мужской интерес – бесследно ушли. Клеймо будто сняло с девушки всё, оставив лишь то, что не стоит жалеть.
– С такими другой у нас разговор, – сказал старший без злости, но с уверенностью человека, узнавшего по метке товар.
Молодой больше не спорил. Не смотрел на Цай Ань. Только сжал локоть крепче и молча кивнул.
– На стол, – приказал старший и вопросительно посмотрел на купца. – Ты с нами, иль нет?
Толстяк, требовавший только что страшной кары, попятился и замотал головой, показывая, что не желает ни видеть, ни знать.
– Дело твое… – хмыкнул тот. – Тогда сами накажем. И чтобы никаких жалоб потом.
Купец кивнул и ушел быстрым шагом, оставив страже Цай Ань. Уже догадываясь, что с ней собираются сделать, она яростно забилась в руках. Вдох и выдох смешались, сердце билось в груди, как у испуганной птицы, но ее толкнули в сторожку и захлопнули дверь.
Мин было рванулся внутрь, но боль ослепила, отбросив назад. Он попробовал еще раз, не понимая в чем дело, но ткнулся в тот же барьер и снова отпрянул, едва не воя от шока.
Дорожка соли тянулась по порогу, по щелям под стеной, огибая сторожку непроходимой чертой. Мин физически не мог за нее перейти!
Он заметался, обежав дом несколько раз в поисках щели, не тронутой солью. Но она жгла везде. Будь у него хоть какая-то плотность, отгреб бы ее, но он только тень! Крутится, как привязанная к столбу собачонка. Ни уйти, ни войти.
Понимая, что справиться с этим не может, Мин воззвал к единственному, кто был способен помочь. И был согласен на всё – отдаст что угодно.
Но колодец молчал. Отклика нет. Ни запаха, ни давящего ощущения присутствия рядом. Возможно, предупреждение было послано ночью, но его игнорировали. И вот теперь наказание. Наглядный, но слишком жестокий урок.
Понимая, что помощи уже не дождется, Мин остановился и прислушался.
В сторожке возились. Кто-то выругался. Глухой удар, будто ладонью в столешницу. Что-то опрокинули, и оно покатилось. Тихий треск разрываемой ткани, а потом… тишина.
В том «сне» Мин слышал крик, но она оказалась страшнее. Напряженная, звенящая – тянулась-тянулась-тянулась.
И это ужаснее всего, что Мин мог представить. Даже мира голодных. Возможно, хуже горячих и холодных адов, хоть там еще не был.
Но вскоре в сторожке появился еще один звук – монотонный, как отмеряющий порции страдания там:
Тук-тук-тук…
Вероятно, одна ножка стола была чуть короче и стучала об пол.
Тук-тук-тук… А потом тихий всхлип.
В нем было столько отчаяния и обреченности, что Мин остановился и почти жалобно взвыл. Ему будто кипящей смолой капали на обнаженные нервы – эхо протеста, стыда, унижения и животного страха из западни.
И всё это были чувства Цай Ань!
– Не надо… Перестаньте… Я вас убью… – шипел Мин людям, небу и миру, бегая вдоль стены, как в клетке зверь. Но не знал как.
У зверя есть зубы, а у него пока нет. Бесплотная ярость – бессильна. Она не могла выбить дверь, поднять крик, вцепиться в лица. Беспомощная и бесполезная тень, чьи проклятия слышал лишь колокольчик. Надрываясь, он звенел без умолку, но до него никому уже не было дела.
Единственное, что Мин еще мог – сожрать муки, хлеставшие, как кровь из вскрытой раны. У них был настолько отвратительный вкус, что ими побрезговала бы и стая голодных. Но он давился и ел, чтобы Цай Ань стало легче. Жаль, что не так быстро, чтобы ничего не почувствовала. Столько в него просто не лезло, а ей становилось всё хуже.
Надежда умирает быстро, если не приходят на помощь. Но чувство обреченности Цай Ань не сломало, не заставило сдаться. Не привело к безвольной покорности принять всё как есть и смириться.
На месте съеденного выросла тяжелая ненависть. Она не рвалась наружу, а собиралась в нарыв, откликаясь и в Мине, подпитывая его бессильную ярость. Но вместе они стали топливом для чего-то еще более темного.
Сначала он решил, что это жажда мести и злость. Но нет. Цай Ань как провалилась, натянув связь между ним и собой. Шпилька Горла была на пределе, но помимо нее отозвались и те, о которых не знал.
Внутренним зрением Мин почти видел, как в голове, животе, ногах и ладонях Цай Ань проявились незримые раньше узлы, едва удерживая под собой темноту. Не открывались по одному, не давали себя различить, а звенели от напряжения, угрожая ее отпустить.
