— Про правила я расскажу, — согласился я. — Но сначала вы мне расскажите. Как вас зовут?

— Тамара Ильинична, — она сбилась. Видимо, ждала не этого. — А зачем вам?

— Затем, что я хочу понять, чего именно вы боитесь. Пока я понял только, что боитесь.

Она молчала секунд десять. Потом руки на сумке разжались.

— Мы сорок один год вместе, — сказала она тихо. — Он ни разу в больнице не лежал. Ни разу, представляете? В шестьдесят три на дачу пешком ходит, восемь километров. А ночью схватился за живот и стал белый, как вот эта стена. Я его сюда привезла, его забрали, и всё. Меня в коридоре оставили. Я до пяти утра сидела и не знала, живой он или нет.

— Вам никто не сказал, что операция закончилась?

— Сестра пробежала, крикнула «всё нормально» и дальше. — Она посмотрела мне в лицо. — Мне так же про маму говорили. Положили с камнями, сказали ерунда, три дня и домой. На четвёртый я её хоронила. Вот и всё «нормально» ваше.

Теперь всё встало на место. Она воевала не с Тохой. Она воевала с той больницей, тридцать лет назад, а Тоха просто попался под руку в зелёном костюме.

— Тамара Ильинична, — сказал я. — Я сейчас расскажу вам, что происходит с вашим мужем. Подробно, без этого «всё нормально». Если будет непонятно, перебивайте и спрашивайте.

— Расскажите, — кивнула она.

— У Николая Петровича воспалился аппендикс, отросток слепой кишки. Его убрали до того, как он лопнул. Успели, и это главное. Если бы вы привезли мужа не в три ночи, а к обеду, разговор у нас был бы сейчас совсем другой и куда более неприятный. Так что первое, что я хочу сказать: вы всё сделали правильно.

Она моргнула. Кажется, за сутки это была первая фраза в её адрес, которая не начиналась со слова «нельзя».

— Работал тот самый хирург в зелёном, Антон Сергеевич. Три прокола вместо разреза, сделано за сорок минут. Для нашей больницы это очень чистая работа. Николай Петрович уже проснулся, уже разговаривает и уже, я уверен, ругается на капельницу.

Это я у Тохи узнал перед тем, как сюда идти.

— Уверена, что ругается, — она всхлипнула коротко и сердито, будто на саму себя.

— Значит, идёт как надо. Дальше смотрим по дням. Сегодня он лежит, ему больно, и это нормально: обезболивание назначено, не хватает — жмёт кнопку и вызывает медсестру. Завтра его поднимут ходить, и он будет считать нас садистами. Ходить надо обязательно, иначе начнутся проблемы с лёгкими и с кишечником. На третий день еда, сначала жидкая. На четвёртый-пятый домой, если ничего не изменится.

— А если изменится? — быстро спросила она. — Вы вот так же скажете «нормально», а я…

— А вот это самое важное, — сказал я. — Если изменится, мы это увидим. Не вы и не я, а дежурная смена. Температуру ему меряют дважды в сутки, живот и швы смотрят на каждом обходе, давление контролируют. Насторожат нас три вещи: температура выше тридцати восьми на вторые сутки, боль, которая усиливается вместо того чтобы уходить, и живот, который перестал работать. Любое из этого, и его осматривают сразу. Не через три дня.

Она смотрела на меня очень внимательно, и я видел, что она запоминает. Три пункта. Ей нужно было за что-то держаться, и я дал ей три пункта.

— А ночью? Ночью же никого.

— Ночью на посту сестра, и дежурный хирург в отделении находится, а не дома. Ваш муж потому и попал на стол в три часа, а не утром в очередь.

— Ага, — сказала она. — Ага.

— Тамара Ильинична, теперь у меня к вам просьба. Точнее, поручение.

А потом первый раз за весь разговор откинулась к стене и села нормально, а не на самом краешке скамьи. И посмотрела на сумку у себя на коленях, будто только сейчас про неё вспомнила.

— А термос передать можно? Я бульон сварила, куриный, некрепкий совсем.

— Сегодня нельзя, только вода. Завтра бульон будет как раз то, что нужно. Принесёте, но сначала покажете сестре, пусть скажет, сколько давать. Часы посещений с четырёх до семи.

— С четырёх, — повторила она, будто записывала.

Бой закончился, и вместе с ним из неё ушли силы. Она сгорбилась и стала будто меньше ростом.

— Я ведь на него накричала. На хирурга вашего. Я такого наговорила… Стыдно.

— Значит, вы нормальный человек, — ответил я. — Он, кстати, тоже. Просто разговаривать пока не научился, зато научился резать.

— Я извинюсь перед ним, — чуть улыбнулась от моей шутки женщина. — Спасибо вам, доктор. Что объяснили.

— Это моя работа, — улыбнулся я напоследок. Женщина больше не нервничала.

Разобравшись с проблемой, я вышел из стационара. И решил навестить Варю и бабу Дуню.

Дорогу к домику бабы Дуни я знал очень хорошо. Сколько раз я сюда приходил, пока был её учеником. Именно баба Дуня научила меня разбираться в травах этого мира, и она первая догадалась о моей пране. Взяла в ученики, хотя после смерти прошлого ученика, Ивана, зареклась кого-либо учить.

Благодаря ей моя сила выросла едва ли не вдвое.

Весь город считал её ведьмой, первый раз мой водитель даже отказался подъезжать к её домику, когда она вызвала врача на дом. Из близких у неё была только внучка и друг лесник Егор Петрович.

Я постучался и зашёл в дом.

— Саша, — обрадовалась Варя. — Как там Женя?

— Да в порядке он, — улыбнулся я. — Ты сама как?

— Хорошо всё, — она села назад. — Честное слово.

Я проверил её праной, убедился, что всё в порядке. Баба Дуня уже засуетилась, налила мне чай с травами.

— Не выяснили ещё, что за ироды такие? — спросила она.

— Нет, — покачал я головой. — Выясняем.

— Чую я, всё не так просто, — сказала вдруг баба Дуня. — Плохо в Аткарске всё в последнее время, не спокойно…

— А что случилось? — спросил я.

— Завод этот новый отравляет природу нашу, — пояснила баба Дуня. — Егор Петрович жаловался, что растения в лесах умирают от отравленного воздуха. Животные страдают. Нехорошо всё…

Это и правда были тревожные звоночки.

— Я хочу с ним разобраться, — сказал я. — Но это непросто.

— Знаю, что непросто, — кивнула баба Дуня. — И знаю, что ты не отступишь. Уважаю тебя за это. Ты сильный, Александр. И ты справишься.

Как всегда мне показалось, что баба Дуня знает куда больше, чем говорит. Думаю, так оно и было.

Я попил чаю, поболтал с Варей, сказал, что посадил её на больничный. И отправился домой.

По пути у меня зазвонил телефон. Чердак.

— Слушаю, — взял я трубку.

— Саня, брат, я кое-что узнал, — заявил тот. — Это не был случайный грабёж. Это был заказ.

В этом нападении с самого начала было слишком много странностей. Поэтому новости я ни разу не удивился.

— Ты знаешь, кто именно был исполнителем? — спросил я.

— Конечно, — самодовольно ответил Чердак. — Адрес есть. Я поеду с тобой.

— Это вовсе необязательно, — сказал я. — Я могу и сам.

— Не спорь, — отрезал Чердак. — Их там двое, так что при всех твоих способностях подстраховка не помешает.

«Всех способностях» — это он явно вспомнил, как я ходил на стрелку с ним самим. Давно же это было, но прилетело Чердаку от меня знатно.

— Ладно, — не стал спорить я. — Подбери меня на Советской.

Он приехал минут через десять, на этот раз без музыки. И мы поехали по адресу.

Старый двухэтажный дом на самой окраине Аткарска. Квартира на втором этаже. Я постучал, и мне открыл молодой человек лет тридцати, с щетиной на лице.

— Чего надо? — спросил он.

— Поговорить, — ответил я. — О вашем нападении на девушку. Меня зовут Агапов Александр Александрович.

Он попытался резко закрыть дверь, но я подставил ногу.

— Не стоит, — покачал я головой. — Лучше поговорите сейчас, пока нас всего двое.

Он замер. Потом за его спиной второй голос сказал негромко:

— Открой, Серый.

Цепочка звякнула и дверь распахнулась.

Мы с Чердаком, который захватил биту, зашли в комнату. Старый диван, ободранные обои. Они явно сняли эту квартиру, а сами вероятно были не отсюда. Убежать просто не успели.