— Продолжайте…

— Да взять хоть госпожу Гренадину. Я правильно понимаю, что наша кухарка вдова?

— Ошибаетесь. Её муж жив и относительно здоров, насколько мне известно.

— Значит, она лишилась сына. А тот был военным. А сама она родом из северных земель. В любой одежде зашита история.

Мисс Тэм пристально посмотрела на него, и Дирк понял, что снова попал в точку.

— У северян есть такая традиция, — пояснил он. — Женщины в знак памяти об утрате перешивают одежду погибшего близкого и носят её, не снимая. Тёмно-синий жакет нашей кухарки. Я знаю это сукно. «Морозный вечер». Его производят на одной-единственной фабрике в Отреви и поставляют исключительно для военных нужд. Правда, я также слышал, что так же поступают и сами мужчины — высшие чины — при выходе на пенсию: перешивают китель в гражданское. Но тут явно первый вариант.

— И вы снова правы, — тихо сказала мисс Тэм.

— Что же до вас, мисс Тэм… — аккуратно начал Дирк.

— А что… я?… — осторожно спросила она.

О, Дирк мог бы сказать многое. И сказал бы ещё несколько дней назад без стеснения. Но мисс Тэм была так напряжена, что он вдруг понял, что не хочет, чтобы что-то между ними изменилось. Прямо здесь и сейчас ему было комфортно. Ему нравилось, что с появлением мисс Тэм ему не нужно было тратить время на поиск клиенток. Ему нравился порядок в доме и вкусная еда. Ему нравилась её исполнительность и забота. А её руки, разглаживавшие «смётку», когда Дирк вздумал примерить заготовку для мадам Хоббс сам, и вовсе не давали покоя уже третью ночь подряд, снясь так болезненно ощутимо, что наутро становилось тесно в идеально скроенных пижамных штанах.

Так что он сказал лишь то, что могло бы удовлетворить мисс Тэм, но при этом не напугать её. Не спугнуть. В конце концов, даже самым закоренелым преступникам правосудие даёт шанс. А Дирк, приняв её на работу, уже выдал «экзотической зверушке» щедрый аванс доверия.

— Да, вы… Ни одна вещичка из вашего гардероба вам не принадлежит, — как можно легкомысленнее сказал Дирк. — Разве что те ужасные кожаные штанцы. Боги, мисс Тэм, ну право слово, тут нечего стесняться! Ну, выставила вас графиня Вилларю за чересчур длинный язык, бывает. Ну, не заплатила. Ну, отдала вам ваша подружка пару вещичек. Я ведь сразу узнал цвет того вашего голубого жакетика, в котором вас и встретил впервые. «Яйцо дрозда», в этот цвет только для гильдии цветочниц верейские фабрики сукно и красят.

Дирк умолчал о том, что заметил у голубого жакетика весьма хитрую изнанку. И о сильно отличающейся от других нижней пуговичке, на которую застёгивалась курточка-«обманка». Но цветочница — так цветочница.

— И вообще! — манерно замахал руками Дирк. — Как вы смеете меня отвлекать? Мне нужно работать!

Этот разговор случился три дня назад, но только сегодня Дирк осмелился дать название эскизам в своём альбоме, посвящённым последнему созданному им образу мисс Тэм. «Куньи тропы». Да. Всё равно никто не увидит.

Сегодня вообще был день откровений. Наряд для мисс Лебран он закончил ещё вчера, а сегодня он уже должен расколоть Бриар на «до» и «после».

Мисс Лебран была терпелива и податлива на примерках, сам же Дирк не сумел ограничиться только одним нарядом, а потому не попросил — потребовал! — показать ему и прочий гардероб деловой дамы.

Как Дирк и ожидал, вещи в нём были исключительно дорогие и эксклюзивные. И даже не все были лишены вкуса — вкуса была лишена сама хозяйка и её горничная, такая же недавняя дочь рыбака, просто не умевшая сочетать одно с другим. Просто всё было вразнобой, и что сама мисс Лебран, что её горничная придерживались одного принципа: «Надену всё лучшее и сразу».

Дирк придирчиво (ох, мисс Тэм порадовалась бы каламбуру!) оценил вложения, безжалостно выбросил с десяток платьев. А из оставшихся нарядов, обуви и аксессуаров составил несколько гармоничных образов, настрого приказав горничной мисс Лебран придерживаться их и не отступать ни на шаг.

За час до приёма Дирк, уже безупречно одетый, ждал мисс Лебран и её горничную у себя, чтобы зажечь в своей мастерской новую звезду делового Бриара и вместе отправиться на прием к мэру.

За два часа до этого Дирк метался по дому, не способный выбрать подходящий галстук, и даже имел глупость спросить мнения у кухарки. «Да что ж вы как сын лавочника перед вступлением в гильдию мечетесь, — проворчала Гренадина. — Чай, баронет уже, не хрен собачий. Синенький надевайте. А то и оба два».

Дирку словно пощёчину дали. Он замер с двумя галстуками в руке, не в силах поверить в то, что сейчас услышал. Но кухарка уже сунула ему пирожок в возмущённо приоткрытый рот, ловко повязала на нём синюю тряпочку и бесцеремонно развернула за плечи в обратную сторону.

И Дирк решил: чему быть — того не миновать.

✂

Спорить с пирожком во рту было сложно, а с безжалостной правдой — глупо. Ведь сыном лавочника Дирк и был, что уж тут.

И внуком, и правнуком, и прапра, и по отцовской линии, и по материнской, и — как ни крути — со всех сторон. Родился он в семье пусть и богатых, уважаемых и даже обласканных короной, но всё же торгашей. Так что если и было в нём что наследственное, потомственное, выпестованное поколениями, уходящее вглубь веков, так только оно — врождённое стяжательство.

Как и все Андеры до него, папенька торговал тканями, и делал это весьма успешно, значительно преумножив состояние деда. И даже пошёл дальше, вовремя подсуетившись, когда пятнадцать лет назад неверный сосед внезапно напал на северные территории. Здраво рассудив, что в затяжном конфликте голозадые соотечественники много не навоюют, тем более на мёрзлых болотах, Андер-старший заранее скупил шерсть едва ли не по всей стране и стал единственным поставщиком сукна и прочих тканей для королевской армии.

За что по окончании войны и удостоился всяческих щедрот за своевременное и качественное обеспечение государственных нужд. И в том числе — титула баронета за заслуги перед отечеством.

О том, чтобы заделаться аристократом, папенька грезил давно. И лишь отсутствие титула считал единственной преградой к тому, чтобы развернуться уже по-настоящему. Впрочем, мыслил он трезво и понимал, что его торгашье рыло в изысканных гостиных не ждут. А потому главную ставку Кловетт Андер сделал на единственного сына. Дирку Андеру, отпрыску новоиспечённого баронета, на тот момент было пятнадцать.

На вложения папенька не скупился — лучшие гувернёры обучали слегка застенчивого юношу, порядком обогатившись на этой прихоти папеньки. Манеры, речь, танцы, поэзия, музыка… Дирка и самого внезапно захватил этот незнакомый мир, и в этих всех науках он видел ключ к чему-то прекрасному, досель непостижимому.

Всё, чему его учили, отвечало и его собственной потребности в эстетике. Позже он понял — это его врождённый тонкий вкус требовал соответствующей огранки, взращённый позднее в нужных условиях и распустившийся, наконец, прекрасным цветком.

А первое, что запомнил молодой баронет, глядя на сурового и подтянутого учителя танцев с безупречной осанкой: что фигура расскажет об аристократе куда убедительнее, чем его манеры. Ведь истинный джентльмен — хозяин своего тела, а не наоборот. И только укрощение плоти свидетельствует об истинной силе духа.

Дирку очень хотелось быть и сильным, и истинным. Щенячья припухлость, должная вскоре перерасти в наследственную упитанность, поколениями свидетельствующую о зажиточности Андеров, с этим постулатом не стыковалась.

Маменька, кажется, тогда впервые на памяти Дирка поругалась с отцом. Да и сам он хмурил брови, не ожидая таких последствий. Но отныне Дирку по его же собственному настоянию готовили отдельно. Маменька обливалась слезами и соблазняла пирогами, глядя на стремительно худеющую кровиночку. Сердобольные старшие сёстры, выросшие в убеждении, что красоты должно быть много, носили ему по ночам пирожные, клятвенно заверяя, что никому не расскажут.

Дирк, очарованный новой мечтой, был непреклонен.