Его слова остры, как кинжалы, когда он продолжает:

— Как, должно быть, легко опускать эту хорошенькую головку на шелковую подушку и засыпать в безопасности своей высокой башни, и ни хишта не заботиться о страданиях тех, кому не посчастливилось родиться вне твоего сословия.

Я представляю, как раздроблю ему трахею одним точным ударом; шею покалывает, когда вся кровь приливает к лицу. Он понятия не имеет, какую жизнь я прожила и что видела. И все же яд его слов жжет мои вены, будто каждое слово — правда, потому что именно так, так он меня видит. Вот почему он меня ненавидит.

Мне следовало бы быть польщенной тем, что он так основательно купился на мое притворство — звезды знают, я не давала мужчине особых поводов считать меня леди. Я остужаю свой пыл, вжимаясь спиной в стенку кареты и усилием воли изгоняя напряжение из тела. Требуется колоссальное усилие, чтобы подавить ярость, которую он во мне будит, успокоить свернувшегося внутри демона, требующего, чтобы его спустили на него. Но я могу это использовать. Я цепляюсь за все его предположения, позволяю им влиться в меня, оттачивая маску леди, и надеваю ее.

Когда мое лицо становится безмятежным, его собственная маска сползает, но лишь на мгновение. Гнев и предубеждение сменяются замешательством, прежде чем он возвращает самообладание.

— Ты прав, — говорю я. — У меня мало опыта общения с теми, кому повезло меньше. Приют — это хорошая идея, и, честно говоря, мне жаль, что это первый приют, который я когда-либо видела.

Я ненавижу каждое шелковистое слово, срывающееся с моего языка. На самом деле я согласна с большей частью сказанного. Я презираю именно ложь, запутанную в несчастливой паутине правды. У меня нет опыта общения с теми, кому повезло больше.

У меня есть опыт только с теми, кому повезло меньше, и если кто здесь и привык класть голову на шелковую подушку по ночам, так это точно он.

Воздух вырывается из кареты, когда Ари распахивает дверцу.

— Простите, что заставила ждать, — говорит она.

Хотя между нами остается натянутая нить напряжения, если Ари и замечает это, она ничего не говорит.

Уже поздний день, когда меня высаживают перед поместьем, обещая, что карета будет ждать меня утром. Я смотрю, как экипаж пересекает аллею, направляясь к территории дворца.

Не считая замечаний Ари о том, что приют был очень благодарен за монеты, оставленные королем, поездка домой прошла в молчании. Я не могу понять: то ли я рада, что ему больше нечего было сказать, то ли раздражена, что он так и не признал мое заявление о том, что он был прав. Может, и то и другое понемногу.

ПОГРАНИЧНАЯ ДЕРЕВНЯ, ЛА'ТАРИ

Восемь лет назад

— Шивария, в строй! — голос Лианны суров, когда она отдает приказ, хотя я не так уж далеко отошла от строя нашей роты, марширующей через заброшенную пограничную деревню.

Впрочем, Лианна всегда звучит сурово. Я редко замечала какие-либо перемены в тоне этой женщины, независимо от ее настроения или того, что именно она мне говорит.

Я бегу на свое место, проскальзывая обратно в строй среди толп пехотинцев, одетых в стандартную казенную грязно-коричневую форму. Эта марширующая колонна была послана нашим королем с приказом оказать помощь маленьким городам вдоль побережья Ла'тари. Хотя на протяжении всего нашего похода я так и не смогла понять, какую помощь, если вообще какую-то, мы можем предложить нашему народу. Земля остается опустошенной, умирая с каждым годом все сильнее, а вместе с ней — и народ Ла'тари.

Каждый шаг по илистой, изрытой колеями дороге поднимает в воздух клубы пыли, пока мы не начинаем маршировать в облаке грязи настолько густом, что она скрипит на зубах. Даже обычно безупречные черные кожаные доспехи Дракай, возглавляющих нас, покрываются коркой грязи, маскируя их среди остального легиона.

Когда во время войны пришли фейны, они забрали больше, чем жизни смертных; они забрали из этих земель саму жизненную силу Терра. Обескровленная, лишенная своей сущности земля Ла'тари показала, что, хотя семена все еще можно сеять, мы никогда больше не увидим обильного урожая на наших берегах. Такова была цена, которую фейны взыскали с нас за то, что мы дали отпор их резне. И если то, что они украли у земли, можно вернуть, мы определенно еще не нашли способа.

Дома, мимо которых мы проходим, сколочены кое-как. Некоторые из гнилых бревен, другие — из глины и любого выброшенного морем мусора, который их обитатели нашли на побережье. Мало какие строения остались стоять с тех пор, как я родилась. Их легко заметить. Почерневшие доски, вздувшиеся от жестоких пожаров, отмечают их как остатки войны. Я не могу не задаваться вопросом, сколько из них сгорели дотла вместе с семьями внутри. Так же, как тот дом, из которого Лианна вытащила меня ребенком.

Я смотрю на остатки маленького сада возле покосившегося дома, построенного из гнилых досок, и внутри все обрывается. Это не первый сад, мимо которого мы проходим. Каждый крошечный огород, засаженный ранней весной, неизбежно заканчивается отчаянной тщетностью усилий. Земли, которые не так давно давали урожай в изобилии, превосходящем все, что я когда-либо видела, теперь представляют собой не более чем бесплодные пустоши. Огромные просторы мертвой почвы простираются во всех направлениях, насколько хватает глаз.

Нередко можно найти тело, лежащее на дороге, раздутое на солнце или уже полностью разложившееся. Я видела и тех, и других, перешагнув через троих за два дня. Мне никогда не хватало смелости заглянуть им в лица.

Сквозь клубящуюся пыль я замечаю небольшую группу детей, жмущихся к большому зданию, давно заброшенному. Они цепляются друг за друга маленькими кучками, свернувшись калачиком рядом с блохастыми псами ради тепла. Все что угодно, лишь бы защитить себя от холодного воздуха, обещающего раннюю зиму. Я не видела ни крошки еды, кроме моего пайка, с тех пор как мы покинули крепость три дня назад, и по их запавшим глазам и вздутым животам ясно, что каждая душа, которую мы встречаем, не видела теплой еды гораздо дольше.

— Стоять! — отдает приказ Лианна, выбрасывая кулак в воздух, чтобы подать сигнал об окончании марша. — Разбить лагерь.

Строй ломается. Не проходит и мгновения, как масса тел вокруг меня начинает бурлить: каждый солдат уверен в задаче, которая ему поручена. Это всё, что требуется. Одно слово Лианны, и вся рота скакала бы на одной ноге, пока она не разрешит им отдохнуть.

Будучи младше, я часто задавалась вопросом, как она внушает такую преданность и послушание. Теперь, окруженная напоминанием о том, где были бы наши войска, если бы они не посвятили свои жизни службе, выбор, который они сделали, очевиден. Служба или голодная смерть. Я чувствую облегчение от того, что у наших военных, по крайней мере, достаточно еды, чтобы прокормить своих.

Бросив рюкзак у обочины, я ставлю свою маленькую брезентовую палатку, прежде чем убежать на поиски Лианны. Это мой первый поход с ротой, и из всех нас у меня, безусловно, самая простая задача. Смотреть, слушать и учиться.

Я нахожу ее в маленьком доме, который выглядит так, будто один хороший порыв ветра может его опрокинуть. Она стоит рядом с Бронтом и двумя другими командирами, склонившись над шатким столом с разложенной на нем картой. Как всегда, все к югу от Ла'тари на карте замазано толстым слоем черного угля.

Пятно. Хоть раз я хотела бы увидеть, что скрывается под ним. Кто-то же должен знать.

— Наши осведомители говорят, оно упало здесь, — Бронт тычет в карту толстым пальцем, указывая на небольшую полоску земли вдоль побережья.

— Сори, разведай берег. Одна миля в каждом направлении. Давик, обыщи дома. — Лианна откидывает за спину длинную золотую косу, отдавая приказ, и двое солдат молча покидают хлипкое укрытие.

Я хмурюсь. Всей роте сказали, что мы пришли помочь жителям, но мы три дня только и делали, что маршировали мимо них. Лианна не объясняла миссию, ей и не нужно было, а я достаточно умна, чтобы не спрашивать.