Он смахивает невидимую пылинку со своей туники и приподнимает мой подбородок одним пальцем, пока я не упираюсь взглядом в море темно-синих глаз, и говорит:

— Нет.

Этот приказ должен бы меня разозлить, должен бы задеть мою упрямую натуру, но от этого слова и требовательного взгляда мужчины у меня внутри все плавится.

— Я найду кого-нибудь другого, чтобы учить тебя, — говорит он, как будто на этом вопрос исчерпан.

— Кого-то менее умелого, — говорю я, с раздражением вырывая подбородок из его пальцев.

Его челюсть дергается.

— Того, кто не вернет тебя мне сломанной.

— Это была всего лишь царапина, — говорю я, и он фыркает на это заявление, пока я продолжаю спорить. — И она мне нравится.

— Тебе нравится Риа? — он таращится на меня, — Ты приставляешь нож к моему горлу, когда я пытаюсь тебе помочь, но женщина ставит тебе фингал, и она тебе нравится?

— Она не пыталась меня раздеть, — говорю я с многозначительным взглядом.

— Я спасал твою жизнь, — рычит он.

Очевидно, он все еще не забыл об этом.

— Как и она, тренируя меня, — огрызаюсь я. — Но она не сможет, если ты ей не позволишь.

Выглядит так, будто его зубы вот-вот треснут под давлением челюстей, когда я смягчаю позицию и беру его руку в свою.

— Пожалуйста, Зейвиан.

Я думала, что моя мольба смягчит его, но я ошиблась. В его глазах — чистое желание, когда он поднимает меня на военный стол. Рассыпая деревянные корабли и пехоту по картам Терра, он вжимается между моих ног, и в следующую секунду его рот накрывает мой.

Страстный жар его губ. Горсть волос, которую он сжимает на моем затылке. Давление его тела на мое. Мужчина практически дикий. Он прерывает поцелуй, и я делаю глубокий вдох; сердце грохочет в груди.

— Скажи это снова, — говорит он.

Я сглатываю ком в горле.

— Пожалуйста.

Он улыбается, качая головой.

— Другую часть.

Теперь я понимаю, что разожгло в нем огонь. Чего он хочет от меня. Я касаюсь губами его губ, когда повторяю его имя придыхательным шепотом.

— Зейвиан.

Он проглатывает звук, его язык проникает внутрь долгими движениями, словно он запоминает изгиб моих губ, форму моего рта. Он заключает меня в объятия, его пальцы — спутанный клубок в моих черных кудрях, пока он пьет меня. Острый клык прикусывает мою нижнюю губу, и я улыбаюсь ему в рот.

Вынырнув за воздухом, он прижимается лбом к моему лбу и глубоко вздыхает. Весь боевой запал покидает мужчину, когда он говорит:

— Не раньше восьми. До этого времени я хочу видеть тебя в своей постели.

Я киваю, и ничто в мире не может стереть улыбку с моего лица, когда он целует меня в кончик носа и направляется к двери. Он зовет лейтенанта, и ее взгляд метнулся туда, где я сижу на столе, с разбросанными остатками армии А'кори за спиной.

— Пусть Секе возьмет на себя твои утренние обязанности, — приказывает он. — Впредь ты будешь тренироваться с Шиварией.

Она послушно кивает, и как раз когда румянец возвращается на ее лицо, генерал делает резкий шаг к ней и предупреждает:

— Осторожнее с ней, Риа.

Я закатываю глаза. Мужчина, должно быть, думает, что я сделана из стекла.

— Как скажете, генерал, — она салютует.

Она исчезает в ту же секунду, как ее отпускают, и почти сразу ее сменяют Риш и Кишек. Круги под глазами Кишека продолжают темнеть, и если бы он не был фейном, я бы забеспокоилась. Хотя, учитывая, как мало я на самом деле знаю о фейнах, может, мне все же стоит беспокоиться.

Ари заходит за мной вскоре после этого; ее лицо такое же осунувшееся, как у ее брата, но все же они оба выглядят лучше, чем Кишек. Этим утром на территории тихо, и подруга рассказывает мне, что многих стражников разослали в погоню за экипажем Ла'тари. Она говорит, что ходят слухи, будто их видели недалеко от города, но пока все их поиски тщетны.

В бризе, дующем из гавани, отсутствует обычная утренняя прохлада, а голубое небо над головой несет с собой обещание скорых теплых летних дней. Трели птиц наполняют воздух весельем, но моя подруга выглядит как нельзя более мрачной, плетясь рядом со мной.

— Всё в порядке? — спрашиваю я, зная, что это глупый вопрос.

Ей не удается выдавить убедительную улыбку, когда она кивает. Я хмурю брови, и она со вздохом позволяет маске упасть, когда я смотрю на нее с недоверием.

— Кишек, — признается она.

— С ним всё хорошо?

— Будет, — она говорит это как предупреждение судьбам, чтобы так и было. — Он никогда не знал, когда остановиться.

— Звучит как весьма характерная черта фейнов, включая присутствующих, — говорю я, дружески толкая ее плечом, когда в поле зрения появляются конюшни.

Я внутренне сжимаюсь, когда она хмурится лишь сильнее и говорит:

— То, что тебя трудно убить, имеет тенденцию искажать твое представление о том, что считать опасным. Проходят столетия, и легко начать испытывать смертность на прочность. Проходят тысячелетия, и, возможно, начинаешь верить, что ты действительно бессмертен. А потом случается что-то, что напоминает тебе: где-то там, незримая, есть крошечная нить, невидимая линия, сплетенная судьбами, которая отмечает конец.

Риа появляется в поле зрения, когда мы огибаем последнюю из диких изгородей, окаймляющих нашу тропу. Она меряет шагами ринг, сцепив руки за спиной; мощный желвак ходит ходуном на ее скуле. Похоже, присутствие военного корабля давит на военных А'кори даже тяжелее, чем я думала сначала.

— Я никогда не умела утешать или давать советы, — говорю я подруге, — но скажу, что нуждаться в напоминании о собственной смертности — это черта не только фейнов.

Я стряхиваю с себя воспоминание о ледяной воде, наполняющей легкие, когда рука обхватывает мою лодыжку, чтобы утащить в глубину.

Я продолжаю:

— Возможно, людям не нужно напоминать об этом так часто, потому что наши жизни и так коротки по сравнению с вашими, но именно осознание собственной хрупкости делает остальную жизнь такой сладкой.

Она задумчиво хмыкает, пока я хватаюсь за деревянное ограждение ринга и перепрыгиваю через него. Риа вскидывает бровь, и я делаю мысленную заметку в следующий раз воспользоваться калиткой.

— Ты будешь тренироваться с нами сегодня, Ари? — спрашивает лейтенант.

Когда она не отвечает сразу, я оглядываюсь через плечо и вижу, что она раздумывает.

— Если это имеет для тебя значение, тренировки всегда помогают мне прочистить голову, — говорю я.

Она делает глубокий вдох, твердо кивает и бросается к конюшням, чтобы переодеться.

— Кто занимался твоим обучением в Ла'тари? — спрашивает Риа.

Я резко поворачиваю голову к лейтенанту и вижу, что ее глаза сощурены на мне.

— Друг моего отца. Солдат, ушедший в отставку после войны, — ложь легко срывается с моего языка.

— Солдат? — упирается она, и я задаюсь вопросом, не была ли я слишком небрежна в своей технике, чтобы эта история прозвучала убедительно.

Воздух покидает мои легкие с резким выдохом, когда ее кулак летит к моему сердцу. Это смертельный удар, если нанести его достаточно сильно. Сила удара, прерывающая естественный ритм сердца, может остановить его совсем, покончив с противником еще до начала боя. Атака — чистый стиль Дракай, и она исполняет ее идеально: стойка, изгиб локтя — безупречный портрет, которому поаплодировал бы даже Бронт. Она совершает лишь одну ошибку, и она не имеет ничего общего с ее техникой. Ошибка — в выборе цели.

На каждый смертельный удар, созданный Дракай, есть столь же смертоносный контрудар. Я смещаю корпус ровно настолько, чтобы удар прошел вскользь по груди, делая шаг к ней и выбрасывая кулак ей в ребра. Это рефлекс, которому меня научили ради выживания. Ответный удар сломает ребро при правильном попадании, часто пробивая легкое. Верный смертный приговор на поле боя.

Мой кулак встречается с тонкой стальной пластиной, спрятанной под ее кожаной одеждой. Моя рука хрустит; боль воспламеняет каждый нерв и лоскуток плоти, словно разряд молнии.