— О чем это вы двое шепчетесь? — спрашивает она с подозрительной улыбкой.

Я выплевываю остатки воды из легких; глаза слезятся, когда Риа отвечает:

— Об искусстве войны.

Рот Кишека кривится.

— Не уверен, что генерал имел в виду именно это для ваших уроков.

— Поверь мне, — возражает лейтенант с подмигиванием, — генерал скажет мне спасибо позже.

Я шлепаю ее по руке тыльной стороной ладони и смеюсь. Не коротким или натянутым смешком, а смехом, от которого блестят глаза и болит живот. Смехом, который выжигает счастливое воспоминание в памяти. Я смеюсь так, как редко смеялась раньше; бока болят от выражения чистого замешательства, исказившего лицо мужчины.

Лейтенант убегает, помахав рукой, когда Кишек собирает остатки нашего пикника и ведет нас во дворец. Ари, по-видимому, договорилась, чтобы Адора пришла для последней примерки перед маскарадом, и я обнаруживаю, что у нас есть время лишь на то, чтобы помыться и переодеться в чистую одежду до ее прихода.

Кишек ждет в главной комнате генеральских покоев, пока я моюсь, и я улыбаюсь, когда после быстрого купания обнаруживаю, что генерал приказал принести остальную мою одежду и развесить ее в своем шкафу. Я выуживаю с вешалок яркое платье и пару подходящих брюк, сшитых из прозрачного расшитого бисером кружева.

Адора занимается примеркой Ари в уединении ее собственных покоев, прежде чем прийти ко мне. Должно быть, она уверена в своей работе, когда завязывает мне глаза плотной черной тканью, скрывая костюм от моего взора. Я ошиблась, думая, что она будет искать моего одобрения платья. Вместо этого женщина утверждает, что половина удовольствия от маскарада — в том, чтобы показать себя присутствующим, а другая половина — в предвкушении события. Она заверяет меня, что ни одна из дам не видит своих платьев до вечера вечеринки, и я полагаю, что всегда смогу отказаться от него в пользу простого повседневного платья, если сочту это необходимым.

Ари остается со мной до раннего вечера; в руках у нее стопка бумаг с решениями и приказами для вечеринки, которые еще предстоит принять. Она ведет себя в генеральских покоях как дома, и я полагаю, что она провела много дней в военном кабинете с остальными. Она извиняется и уходит, когда темнеет, маша на прощание с заверениями, что продолжит тренироваться со мной. Мне не следует давить на нее по этому поводу; в конце концов, она в хорошем положении, чтобы вмешаться от имени короля, когда придет время, и любой навык, который она приобретет до тех пор, лишь помешает моей задаче.

Мою спутницу быстро сменяет Риш, выглядящий измученным. Он входит в комнату, неся небольшую тарелку, высоко нагруженную чрезмерно обильным ужином. Мы сидим у огня и делим трапезу; мужчина объясняет, что генерал занят на стратегических совещаниях.

— Вы уверены, что у побережья видели еще один ла'тарийский корабль? — спрашиваю я, поднимая брови.

— Я не сомневаюсь в мужчине, который его видел, но никто другой не видел корабль с момента первого наблюдения, — объясняет он.

Это не имеет смысла. Зачем посылать одинокий корабль, а через несколько дней еще один? Нет способа подойти к берегам А'кори незамеченным. Возможно, мы с Ари были первыми, кто увидел военный корабль, когда он входил в бухту, но вскоре после этого поступило множество других сообщений о судне.

— Что говорят ла'тари? — интересуюсь я.

— Их король утверждает, что ничего не знает о судах.

Их король. Небольшая оговорка с его стороны, но я не поправляю его. Может, они начали доверять мне больше, чем я понимаю.

— А что ты думаешь? — спрашиваю я.

Он открывает рот, чтобы ответить, захлопывая его, когда голос генерала гремит из-за толстых дверей, ведущих в коридор. Он не один, и о чем бы они ни говорили, разговор становится горячим.

— Прошу прощения, — говорит Риш, поднимаясь со стула и выскальзывая в коридор; дверь щелкает за ним.

Я тянусь за чашкой чая с насыщенным вкусом, теперь, к сожалению, тепловатого. Щелчок дверной защелки раздается у меня за спиной, и холод пробирает до костей. Ставя чашку, не успев поднести ее к губам, я небрежно встаю, спина напряжена, натягивая маску безразличия, пока глаза осматривают тени. Мои ноги двигаются по комнате медленными уверенными шагами; воздух, выходящий из легких, — единственный звук, который я слышу поверх спора, нарастающего в коридоре. Волосы встают дыбом на затылке, и я разворачиваюсь на пятках — слишком поздно.

— Закричишь — и я тебя прикончу, — говорит незнакомец.

Мужчина, приставивший нож к моему горлу, — чистокровный ла'тари. Волны золотистых волос обрамляют его лицо, а закругленная раковина уха — уже не то утешительное зрелище, каким когда-то было. На каждый его шаг вперед я делаю шаг назад, пока моя спина не прижимается к высокому деревянному столбику в углу кровати. Кончик его ножа пронзает мою плоть, выманивая маленькую каплю крови. Теплая жидкость стекает по шее, пачкая ткань моего платья.

Он Дракай средних лет, судя по его кожаной одежде и тому, как он держится. Свободной рукой он приподнимает мои густые локоны, фыркая, когда его взгляд останавливается на кончиках моих ушей.

— Ты похожа на одну из них, — выплевывает он оскорбление. — С таким же успехом можешь ею и быть, раз фокаешь одного из них.

Он придвигается вплотную, прижимаясь телом к моему, кивая головой в сторону двери, когда говорит:

— Не похоже, что они скоро войдут. Может, я покажу тебе, что ты упускаешь, пока занята тем, что воротишь нос от своего собственного вида, — он наклоняется близко, его голос падает до шепота, когда он добавляет: — Прежде чем оставлю тебя истекать кровью на полу.

Его свободная рука возится со шнуровкой на штанах.

Если я попытаюсь заговорить, я не сомневаюсь, что мужчина перережет мне горло, не рискуя предупредить остальных. В конце концов, я не та причина, по которой он пришел. Не случайно мужчина оказался в комнате генерала. И даже если бы он выслушал, что я могу сказать? Очень немногие знают о моей миссии здесь.

Я могла бы обезоружить мужчину, взять его в захват и попытаться убедить, что мы на одной стороне. Но всё мое существо бунтует против мысли оставить его в живых. Этот человек может носить кожаные одежды Дракай, но его действия позорят это имя. Последняя милосердная мысль, оставшаяся у меня для него, поглощается моим демоном, когда он шепчет напоследок:

— Я получу удовольствие, убивая его, пока он смотрит, как ты умираешь.

В коридоре воцаряется тишина, когда генерал выкрикивает срочную команду. Словно в ответ на печь ярости, разгорающуюся внутри меня, сама Терра начинает содрогаться у меня под ногами. Слишком легко обезоружить мужчину, когда он отвлечен нарастающей дрожью земли.

Я хватаю его запястье, выкручиваю и позволяю кинжалу упасть в мою свободную руку. Время, кажется, замедляется, и я ухмыляюсь, довольная шоком, переполняющим его черты. Он делает шаг назад — ошибка, которая будет стоить ему жизни. Не то чтобы у него вообще был шанс выйти из комнаты живым. Простое движение дает мне пространство, необходимое, чтобы отпрянуть и нанести мощный удар ногой ему в грудь, сбивая с ног.

Двери комнаты стонут и трещат громоподобными раскатами, когда мужчина падает на маленький столик, опрокидывая дребезжащую вазу, которая разбивается на полу вокруг него. Едва он успевает прийти в себя, как я уже сижу на нем, зажав его ноги между своих бедер; его собственный нож полосует нежную плоть его горла. Его глаза вылезают из орбит, и мой демон извивается от тошнотворного звука булькающего хрипа, который я слышала почти каждую ночь годами.

Кровь начинает заполнять легкие мужчины, и я наклоняюсь, мысленно заставляя его осознать свое преступление, прежде чем свет покинет его глаза.

— Угрожай тому, что принадлежит мне, и я буду охотиться за самой твоей душой даже за вратами халиэля.

Двери прогибаются и распахиваются настежь; дрожь земли прекращается, когда они ударяются о стены с такой силой, что мрамор трескается. Я выдергиваю нож из горла мужчины; теплая струя крови заливает перед моего платья, когда я поднимаю голову, встречаясь взглядом с генералом.