— Он не дышит уже восемь часов, — доложила Наталья, стоя у стола. — Пульса нет. Каналы не работают. Но разрушения тканей тоже нет.

— Значит, не живой и не мёртвый, — пробормотал я, разглядывая неподвижное лицо. — Очень удобный статус. Можно не платить налоги и не отвечать на повестки.

— Андрей, — Ксения посмотрела на меня от двери, — если ты будешь шутить во время работы, я запру тебя в соседней комнате вместе с Сергеевичем.

— Это угроза?

— Это прогноз.

Наталья стояла напротив тела и смотрела на тучное лицо Виктора. Вчера она держалась до самого возвращения, а потом почти не спала. Я знал это не потому, что она пожаловалась, а потому, что утром увидел под её глазами тени, которых не было даже после самых тяжёлых воскрешений.

Она всю жизнь считала себя сиротой. Потом выяснила, что её отец жив, руководит сетью марионеток, выращивает тела и пытался использовать её как ключ. А теперь перед ней лежал человек, который помнил её детство, говорил её имя и при этом не являлся тем, кого можно было назвать отцом.

— Попробуй осторожно, — попросил я. — Не ищи его личность сразу. Сначала пойми, что удерживает запись в теле.

Наталья кивнула. Она положила ладони Виктору на грудь, и комнату сразу наполнил холод. Не обычный, от которого хочется натянуть воротник, а магический: он проникал под кожу, забирался в суставы и заставлял зубы неприятно ныть.

Чёрный дым поднялся от её пальцев и медленно обвил тело. Дым был не совсем дымом. В нём двигались крошечные тени лиц, рук, оборванных жестов. Наталья вызывала не смерть, а то, что оставалось после неё, когда душа уже ушла, а память ещё цеплялась за материю.

— Не тяни, — предупредила Ксения, прижимая ладонь к защитному контуру. — Если связь запечатана слоями, резкий рывок может разорвать всё сразу.

— Я знаю, — тихо ответила Наталья.

Её тёмно-синяя нить дрогнула и вошла в грудь Виктора. В тот же момент глаза тела распахнулись. Я успел увидеть в них сразу несколько выражений: раздражение, испуг, усталость и какое-то детское недоумение. Они сменяли друг друга так быстро, что лицо не успевало выбрать одно.

Наталья резко отдёрнула руки. Тело осталось неподвижным.

— Что ты видела? — поинтересовался я.

— Комнату. Нет, несколько комнат, — она нахмурилась, пытаясь удержать образы. — Разные. В одной он был молодым, в другой старым, в третьей вообще не человеком. Там много дверей. И за каждой дверью он.

— Воспоминания?

— Не только, — Наталья покачала головой. — Иногда воспоминание ощущается как прошлое. Здесь прошлое спорило само с собой. Один Виктор утверждал, что ему сорок. Другой — что семьдесят. Третий говорил, что никогда не был женат. Четвёртый называл какую-то женщину Марией и обвинял её в предательстве.

Я переглянулся с Ксенией.

— Несколько копий, — произнесла она.

— Или одна память, которую много раз перезаписывали, — возразил я.

— Разницы нет, если оно проснётся в неподходящий момент.

Наталья снова наклонилась над телом. Чёрный дым просочился под кожу, но почти сразу отлетел, будто наткнулся на стекло.

— Там нет цельной души, — пояснила она. — Есть отпечаток. Очень плотный. Но он наложен на другие отпечатки. Как если бы один человек несколько раз писал на одном листе, не стирая предыдущий текст.

— Палимпсест, — подсказал я.

— Да, — Наталья кивнула. — Только этот лист умеет говорить.

— И каждый слой думает, что он настоящий?

— Не знаю. Сейчас я чувствую минимум пять. Может быть, больше. Они не лежат ровно. Они двигаются, перекрывают друг друга, пытаются занять одно и то же место.

Наталья отняла руки. Тело снова стало неподвижным, но под закрытыми веками продолжали двигаться глаза.

— Я не могу вытащить из него больше, — призналась она. — Если потяну сильнее, могу разорвать не только запись, но и остатки связей, по которым мы найдём настоящего Виктора.

— Значит, нужен другой способ разбудить его, — решил я.

Ксения оттолкнулась от стены.

— Ты хочешь будить существо, которое вчера управляло лабораторией, а сегодня лежит в комнате, специально созданной для того, чтобы никто оттуда не вышел?

— Я хочу задать ему вопросы.

— Он может задать свои.

— Тогда будем отвечать по очереди.

— Андрей, это не переговоры.

— Все переговоры становятся не переговорами, когда у одной стороны есть скальпель.

Я подошёл к столу и положил ладонь на плечо тела. Кожа была тёплой, почти человеческой. Под ней не ощущалось нормального движения жизни, но в глубине проходила тонкая вибрация, будто кто-то стучал изнутри по запертой двери.

Моё новое зрение включилось само. Я увидел десятки нитей, уходящих от тела в разные стороны. Большинство обрывались у стен. Несколько растворялись в полу. Одна, самая тонкая, уходила вверх, проходила сквозь потолок и тянулась дальше, за пределы имения.

Пепельная нить. Она была похожа на ту, что связывала марионеток, но отличалась плотностью. В ней не было обычного приказа. Скорее, это был канал между копией и тем, кто находился где-то далеко.

Я осторожно коснулся нити. Тело дёрнулось.

— Он просыпается, — предупредила Наталья.

— Я заметил.

Глаза Виктора открылись. Теперь в них было только одно выражение: холодное, спокойное и неприятно внимательное.

— Ты снова здесь, — произнёс он.

Голос звучал хрипло, но без слабости. Так говорит человек, который проснулся после короткого сна и обнаружил, что его планы немного задержались.

— А ты снова разговариваешь, — усмехнулся я, убирая руку с его плеча. — Значит, утро уже не зря.

— Я думал, ты умнее.

— А я думал, ты сдох, — усмехнулся я. — Видишь, оба начали день с разочарования.

Уголок его рта дёрнулся.

— Ты не понимаешь, с кем имеешь дело.

— Объясни, — предложил я, скрещивая руки на груди. — Только без театральных пауз. У нас тут помещение маленькое, драматургия плохо помещается.

— Я не умираю. Я меняю панцири.

— Как краб?

— Именно, — Виктор почти улыбнулся. — Ты даже не представляешь, насколько точное сравнение.

— Судя по тому, что я видел в лаборатории, представляю достаточно.

Виктор перевёл взгляд на Наталью. Его лицо осталось спокойным, но в глазах появилась слабая перемена, похожая на узнавание.

— Ты привёл её.

— Она сама пришла, — пожал я плечами. — В нашей компании женщины иногда принимают решения без согласования с мужчинами. Привыкай.

— Наталья, подойди.

— Не надо, — резко сказала Ксения. — Оставайся на месте.

Наталья не двинулась.

— Ты знаешь, кто я? — спросила она, не поднимая глаз.

— Знаю.

— Скажи.

— Ты моя дочь.

Воздух в комнате будто стал тяжелее. Наталья не отступила, но её пальцы сжались. Я увидел, как тёмно-синяя нить вокруг неё напряглась, готовая ударить.

— Ты не имеешь права так меня называть, — произнесла она.

— Право определяется кровью.

— Нет, — Наталья покачала головой. — Кровь определяет только происхождение.

— Ты говоришь его словами, — Виктор повернул голову ко мне. — Он уже убедил тебя, что душа важнее тела?

— Я сам умею думать.

— Пока.

— Впечатляюще, — усмехнулся я. — Тело без души, зато с учительским тоном.

Ксения едва заметно качнула головой. Она не любила, когда я раздражал противника, не имея готового плана. Но у меня был план. Примерно. Он состоял в том, чтобы заставить Виктора говорить дольше, чем позволяла его запись.

— Расскажи, — попросил я. — Что такое панцирь?

Виктор улыбнулся.

— Тело — это раковина. Временная оболочка, которую человек получает вместе с рождением. В ней есть ограничения: кровь, органы, возраст, болезни, связь с тотемом. Душа же способна существовать отдельно. Я доказал это.

— Ты доказал, что можно копировать память и поддерживать тело искусственно.

— Память — это человек.

— Нет, — возразил я. — Память — это то, что человек помнит. Разница примерно такая же, как между фотографией и человеком на ней. Фотографию можно показать, но кормить её бесполезно.