— Андрей, — позвал меня Сергеевич, когда я проходил мимо кабинета. — Зайди. Есть ещё один документ.

Я вошёл. На столе лежали папки из санатория, карта узлов Краба и тонкая папка. Аманда сидела у окна с чашкой чая, который явно удерживал её от похода в лабораторию с топором. Наталья стояла у карты, перебирая бумаги, а Надежда пристроилась у двери, обхватив себя за локти.

— Что нашли? — спросил я, подходя к столу.

— Досье на ребёнка, — ответил Сергеевич, пододвигая папку.

Я развернул верхний лист. Почерк был тот же — мелкий и ровный, будто автор описывал убийство в бухгалтерском отчёте. Внизу стояли номер, возраст при изъятии и имя матери. Я перечитал строку и почувствовал холод в животе.

— Это сын служанки Кобровых, — произнёс я. — Той самой, которая пыталась отравить нас в поезде.

— Марфы, — тихо добавила Аманда. — Теперь мы знаем её имя.

Ребёнка забрали в три года, чтобы шантажировать мать. После сорванного отравления приказ изменили: мальчика не убивать, а перевести в закрытый приют и готовить к дальнейшему использованию.

— Он жив? — спросил я.

— Последняя отметка восемнадцать месяцев назад, — Сергеевич ткнул пальцем в строку. — Жив, здоров, восприимчив к ментальной маркировке. Адрес есть — приют на окраине Краснодара. Официально сиротский дом, на деле закрытая школа для исполнителей.

Аманда аккуратно поставила чашку.

— Они называют это школой, потому что слово «тюрьма» плохо выглядит в отчётности, — произнесла она. — А приютом называют место, где детей укрывают от свободы.

Внизу была короткая пометка: «Обучать распознаванию приказа. Не допускать привязанности. При необходимости заменить имя». За несколькими словами стояли годы жизни мальчика, который мог уже не помнить мать.

— Мы едем туда, — сказал я.

— «Колыбель» важнее, — напомнил Сергеевич.

— Для расследования — да. Для ребёнка — нет.

— Я подготовлю людей.

— Небольшую группу, — уточнил я. — Ксению, Наталью, Надежду и Аманду.

— Я поеду, — возразила Аманда, поднимаясь. — У тебя слишком много силы и слишком мало терпения, чтобы штурмовать приют без бабушкиного контроля.

— Хорошо. Но без самостоятельных ритуалов и фразы «я только посмотрю, что будет».

— Ты разговариваешь со мной как с Нинг.

— Нинг хотя бы предупреждает перед тем, как полыхнуть.

Аманда довольно кивнула.

Львович приехал через час и сразу взялся за организацию прикрытия.

— Официально это проверка сиротского дома, — произнёс он, приглаживая волосы. — Мои люди будут в двух кварталах. Если увидят сигнал, войдут с документами. Но сначала действуешь ты, иначе охрана успеет спрятать детей или активировать метки.

— Сколько внутри?

— Двадцать детей и четверо взрослых, — ответил я. — Возможно, архив устарел.

— Краб может использовать детей против вас.

— Понимаю, — вздохнул я. — Там мой будущий налогоплательщик.

— Очень плохая шутка.

— Я нервничаю.

Львович кивнул и у двери добавил:

— Если найдёшь документы на других детей, не ограничивайся этим мальчиком.

— Не собирался.

Он ушёл, а я посмотрел на фотографию ребёнка. Под чужим именем и отметкой о возможной смене личности пряталась целая жизнь.

— Вот же мерзость, — сказал я вслух.

— Ты снова разговариваешь с бумагами? — спросила Либи у меня в голове.

— Бумаги хотя бы не перебивают.

— Я перебиваю только полезные мысли.

— Тогда сегодня постарайся молчать.

— Не могу, — Либи помолчала. — Я уже нашла объект.

— Что именно?

— Стена с защитой. Настройка направлена наружу.

— В смысле?

— Изнутри нельзя выйти. Снаружи можно войти.

У меня сжались зубы.

— Они заперли детей.

— Именно.

Надежда, стоявшая у двери, всё услышала по моему выражению лица.

— Либи что-то нашла?

— Приют защищён от побега. Не от проникновения.

Надежда опустила глаза.

— Значит, дети уже пытались уйти.

— Или Краб предусмотрел, что однажды кто-то из них захочет.

— Это почти одно и то же.

Я посмотрел на Наталью. Она держала в руках копию досье и перечитывала одну страницу. Её лицо было спокойным, но вокруг неё шевелились тёмно-синие нити. Слова о ребёнке, которого превратили в будущую бомбу, задевали её сильнее, чем она показывала.

— Ты думаешь о Марфе? — спросил я.

Наталья кивнула.

— Она выполняла приказ, потому что у неё забрали сына, — сказала она тихо. — Я раньше злилась на неё. Думала, что она пыталась нас убить.

— Теперь знаешь, что она пыталась спасти ребёнка.

— Она всё равно подсыпала яд.

— Да, — согласился я. — Правда не делает поступок безопасным. Но объясняет, почему человек на него пошёл.

Наталья провела пальцем по краю листа.

— Если он жив, она должна его увидеть.

— Увидит.

— Если он помнит её.

— Если не помнит, она познакомится с ним заново.

Надежда мягко коснулась её плеча.

— Дети помнят не только имена, — сказала она. — Иногда они помнят песню, запах, руки. Этого бывает достаточно, чтобы узнать человека.

— А если и этого нет? — спросила Наталья.

— Тогда память можно построить заново, — Надежда улыбнулась. — Она не обязана быть прежней, чтобы стать настоящей.

Я посмотрел на Надю. Она сказала это так уверенно, что на несколько секунд даже я поверил: любые повреждения можно исправить, если найти правильную точку приложения силы. Потом вспомнил, сколько раз в нашей жизни правильной точки не существовало.

— Выезжаем через двадцать минут, — сказал я.

До Краснодара добрались уже после полуночи. Приют стоял на окраине, за старым каменным забором. Само здание выглядело заброшенным: облупившаяся штукатурка, ржавые ворота, тёмные окна. Только на крыше недавно заменили черепицу, а у заднего входа следы грязи были слишком свежими для пустого дома.

Мы остановились в тени соседнего строения. Машины Львовича остались дальше, за перекрёстком. Сергеевич развернул внешний защитный контур, Аманда проверила сумку, а Ксения уже смотрела на стену так, будто та лично задолжала ей несколько лет жизни.

— Два сторожевых контура, — сказала она. — Один магический, один механический. Магический слабый, но неприятный. Он не предупреждает о проникновении. Он запирает выходы.

— Мы войдём через выход? — уточнил я.

— Через окно.

— Хорошо, — вздохнул я. — Всегда мечтал проникать в сиротский дом через окно. Очень благородно.

— Пошли, князь, — Ксения махнула рукой. — Пока ты не придумал ещё одну шутку.

Она перемахнула через забор почти без звука. Я пошёл следом, затем Наталья и Надежда. Аманда осталась у внешней стены вместе с Сергеевичем: она должна была держать защиту и не позволить никому вытащить детей через скрытый портал.

Ксения исчезла за углом. Через несколько секунд Либи передала изображение: заднее окно первого этажа, запертое изнутри, за ним пустой коридор и дверь с металлической табличкой «Кладовая».

— Внутри четыре взрослых, — сообщила Либи. — Двое бодрствуют. Двое спят. Детей двадцать два.

— В досье было двадцать, — сказал я.

— Архив старый.

— Двадцать два ребёнка, двое охранников, двое воспитателей, — пересчитала Наталья. — Может быть ещё кто-то?

— Подвал скрыт от сканирования, — ответила Либи. — Там я вижу только металлические контейнеры.

— Значит, после детей проверим подвал, — решил я.

Ксения открыла окно и впустила нас внутрь. Пахло пылью, варёной крупой и лекарством. На стенах висели детские рисунки; под изображением мальчика без лица стояло: «Так безопаснее».

— Они сами это рисовали? — спросила Наталья.

— Возможно, — ответила Ксения. — А возможно, им приказали.

Первого охранника Ксения сняла бесшумно. Второй успел получить сигнал: на его шее вспыхнула метка, и он бросился к двери с ножом. Ксения уложила его, а Наталья медленно сняла тревожный знак, чтобы он не передал вызов дальше.

В кабинете мы нашли воспитательницу, списки детей и банки с успокоительным. Напротив имён стояли отметки: «готов», «неустойчив», «перенести», «замена имени». Я убрал документы в сумку.