— Снимаем по очереди.

— Да.

Мы работали ещё около часа. Наталья очищала детей от приказов, Надежда удерживала их от паники, Ксения следила за задержанными, а я вместе с Сергеевичем переносил из подвала артефакты и документы. В трёх ящиках нашли списки ещё четырёх приютов и адреса двух складов. Я убрал всё в отдельную сумку.

— Это только один узел, — сказал Сергеевич, просмотрев бумаги.

— Знаю.

— Дальше будет сложнее.

— Знаю.

— Ты всё время отвечаешь «знаю».

— Потому что если начну отвечать честно, — вздохнул я, — придётся лечить меня раньше детей.

К рассвету все дети находились снаружи. Двадцать два маленьких человека сидели под защитным куполом возле машин. Кто-то плакал, кто-то молчал, кто-то впервые за много лет просто смотрел на открытые ворота.

Надежда сидела среди них. Одному мальчику она дала воду, девочке поправила одеяло, а третьему просто позволила держать себя за руку. Ей не нужно было говорить о тепле. Она сама стала для этих детей первым доказательством, что взрослый может касаться не для того, чтобы поставить метку.

— Они не верят, что свободны, — сказала она, когда я подошёл.

— Поверят.

— Не все сразу.

— Значит, подождём.

— Ты хороший человек, Андрей.

— Осторожнее, — усмехнулся я. — Репутация испортится.

Она улыбнулась.

— Не испортится.

Ксения вывела мальчика из здания последним. Он держал её за два пальца и всё время оглядывался на дом. На нём была большая куртка, явно чужая, а на запястье оставалась тёмная полоса от старой метки.

Наталья подошла к нему и присела рядом.

— Как тебя здесь называли?

— Мишей.

— А раньше?

Мальчик нахмурился. Взгляд его ушёл куда-то внутрь.

— Не знаю.

— Вспомнишь позже.

— Меня заберут обратно?

— Нет, — ответил я. — Тебя ждёт мама.

Он посмотрел на меня, будто не понял слово.

— Мама?

— Женщина, которая родила тебя и всё это время пыталась найти.

— Она помнит меня?

— Каждый день.

Мальчик отвернулся. Несколько секунд он молчал, а потом спросил:

— А если я не помню её?

Наталья взяла его за руку.

— Тогда она расскажет, — сказала она. — Ты узнаешь её не потому, что обязан помнить, а потому что захочешь.

Он посмотрел на Наталью и кивнул.

Львович приехал, когда солнце уже поднялось над крышами. Его люди вошли в приют официально, опечатали комнаты и начали оформлять документы. Воспитательницу арестовали. Охранников тоже. Второго воспитателя пришлось отправить к лекарю: после снятия метки он несколько минут не мог вспомнить собственное имя.

Детей временно разместили в безопасном доме под охраной. Досье и списки передали Львовичу. Адреса остальных приютов он убрал во внутренний карман и пообещал начать проверки немедленно.

— Ты понимаешь, сколько работы ты мне оставил? — спросил он.

— Двадцать два ребёнка, четыре задержанных, один приют и четыре новых адреса, — перечислил я. — По моим меркам это компактная операция.

— По моим — катастрофа.

— Значит, мы хорошо сработались.

Он посмотрел на меня, но спорить не стал.

Мать Миши приехала утром. Она была невысокой, худощавой женщиной с усталым лицом и руками, на которых работа оставила глубокие трещины. Увидев её, я сразу понял: это Марфа. Не по фотографии — по тому, как мальчик, ещё минуту назад державшийся за Наталью, вдруг замер.

Женщина остановилась у ворот. Она не побежала. Наверное, боялась, что если сделает резкое движение, ребёнок исчезнет снова.

— Ваш сын внутри, — сказал я. — Он жив. Мы сняли с него метки.

Марфа прижала ладонь ко рту.

— Он помнит меня?

— Не имя, — ответил я. — Но это можно исправить.

— А если он испугается?

— Тогда вы будете рядом, пока не перестанет.

Она кивнула и вошла.

Миша стоял возле Натальи. Когда Марфа появилась в дверях, он не сказал «мама». Только посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько осторожности, будто перед ним стоял незнакомый человек, которому почему-то хотелось верить.

Марфа опустилась на колени.

— Мишенька, — прошептала она.

Мальчик вздрогнул.

— Так меня называли?

— Да, — Марфа сглотнула. — Когда ты был маленьким, ты не любил, чтобы тебя звали Мишей. Говорил, что это имя для взрослого. Ты требовал, чтобы я называла тебя Мишенькой, даже когда злилась.

Он сделал шаг к ней.

— Я не помню.

— Ничего. Я помню за нас обоих.

Мальчик подошёл ещё ближе. Марфа не протягивала руки, оставляя решение ему. Это было правильно. После всего, что с ним сделали, даже объятие должно было стать его выбором.

Он сам бросился к ней.

Марфа прижала его к себе и заплакала. Не громко, без красивых слов. Просто уткнулась лицом в его волосы и повторяла одно и то же:

— Живой. Живой. Живой.

Миша сначала держался напряжённо, потом обмяк и спрятал лицо у неё на плече.

— Ты пела мне песню? — спросил он.

Марфа замерла.

— Про звёзды?

— Про звёзды, — ответила она. — Ты засыпал только под неё.

Она начала тихо напевать. Песня была простой, почти детской. Я не знал слов, но Наталья рядом со мной вдруг закрыла глаза.

— Узнала? — спросил я.

— Не песню, — Наталья покачала головой. — Нить. Она всё это время была в нём.

— Значит, не всё потеряно.

— Нет. Не всё.

Марфа подняла голову и посмотрела на меня.

— Спасибо, ваше сиятельство. Я не знаю, чем отплатить.

— Ничем, — ответил я. — Просто больше не позволяйте никому забрать его.

— Никогда.

Она прижала сына крепче.

— Я думала, он умер. Каждый день думала. А потом продолжала жить, потому что иначе не смогла бы работать. Я не знала, что делать.

— Вы делали то, что могли.

— Я помогла им отравить вас.

— Да.

Марфа вздрогнула.

— Вы не обязаны прощать.

— Не обязан, — согласился я. — Но я понимаю, почему вы это сделали. Это не отменяет того, что произошло. Просто теперь я знаю, на кого должна быть направлена злость.

Она опустила голову.

— На Виктора Орланова.

— На всех, кто участвовал, — поправил я. — Виктор — главный, но не единственный.

Марфа кивнула. Миша держал её за шею и слушал, не понимая всех слов. Ему пока было достаточно, что мать рядом.

После их ухода я вышел в сад. Наталья стояла у яблони и смотрела, как машина исчезает за воротами. На её лице была усталость, но рядом с ней впервые за несколько дней появилась мягкость.

— Ты видел? — спросила она.

— Видел.

— Он почти не помнит её.

— Но пошёл к ней.

— Иногда выбора достаточно, чтобы начать память заново.

Я кивнул. В кармане лежали списки остальных приютов. За горизонтом ждала «Колыбель», родовой камень и Виктор, который считал людей расходным материалом. Работа не закончилась. Наоборот, теперь у неё появилось слишком много адресов.

— Мы нашли один узел, — сказала Наталья.

— Да.

— Сколько их ещё?

— Не знаю. Но теперь знаем, где искать.

Она взяла меня за руку.

— Значит, найдём.

— Обязательно.

На пределе зрения дрогнула пепельная нить. Она шла от дальнего края города к северо-востоку, а потом резко уходила вниз, будто проваливалась под землю. Один конец всё ещё связывал нас с Крабом. Второй — с домом Свинякиных и Дмитрием.

Я посмотрел на папку со списками, затем на дорогу, по которой уехала Марфа. Мы вернули ребёнка матери. Это была маленькая победа, но настоящая. Не политическая, не магическая и не та, которую можно записать в отчёт как «объект обезврежен». Просто человек снова оказался рядом с человеком, от которого его отняли.

А потом пепельная нить натянулась сильнее. Виктор напомнил о себе.

— Собираем группу, — сказал я.

Наталья посмотрела на меня.

— В горы?

— Сначала разберёмся с Дмитрием, потом в горы, — ответил я. — Но теперь мы знаем: если «Колыбель» окажется ловушкой, у нас есть ещё четыре двери, которые нужно открыть.