Дмитрий наблюдал за ними молча. Я увидел, как его взгляд переместился на чёрную шкатулку.

— Там родовой ключ? — спросил он.

— Да, — подтвердил Сергеевич. — Но открыть шкатулку может только ты.

— Почему?

— Потому что ключ связан не с кровью, а с признанием, — старик объяснил. — Он должен услышать, что ты отказываешься от рода.

— А если я не откажусь?

— Тогда он продолжит работать.

— И любой следующий Виктор сможет использовать его.

— Если найдёт способ получить доступ.

— Он уже нашёл.

Дмитрий взял шкатулку. Она оказалась тяжелее, чем выглядела. На крышке не было замка. Только маленькое углубление в форме человеческого пальца.

— Нужно прижать ладонь? — спросил я.

— И назвать право, от которого отказываешься, — добавил Сергеевич.

— Имя рода?

— Наследство, власть, защита, обязательства, — старик перечислил. — Всё сразу, если хватит духу.

— А если не хватит?

— Тогда ключ услышит сомнение.

— И что сделает?

— Позовёт тех, кто ждёт наследника.

— Великолепно, — вздохнул я. — Даже семейные реликвии теперь умеют жаловаться.

Дмитрий положил ладонь на шкатулку. На стене загорелись старые символы Свинякиных. Один за другим начали появляться лица. Свинякин, его сыновья, дальние родственники, люди, которых я никогда не видел. Все смотрели на Дмитрия с одинаковым выражением: он должен был им.

— Назови себя, — приказал ключ.

Голос шёл не из шкатулки. Он звучал в костях.

— Дмитрий Богомолов.

— Назови род.

— Свинякины.

— Назови право.

Дмитрий замолчал. На его лице прошла тень. Я понял, что сейчас он слышит не только ключ. Он слышит все годы, когда его не признавали, прятали, использовали, выдавали за другого. Вся эта семья хотела назвать его своим, но только в тот момент, когда от него требовалась услуга.

— Право наследования, — произнёс он.

Символы на стене стали ярче.

— Право владения.

Шкатулка задрожала.

— Право командовать.

Где-то наверху хлопнула дверь. Лидия резко остановилась, а Ксения схватилась за её цепочку.

— Краб услышал, — предупредила она.

— Пусть слушает, — отмахнулся Дмитрий.

Он говорил уже не с ключом. Он говорил со всеми мёртвыми, которые смотрели на него с каменных стен.

— Право быть наследником Свинякиных. Право использовать их имя. Право требовать чужую кровь за свои ошибки. Право прятаться за родом и считать, что если у меня есть печать, то я сам становлюсь лучше.

Символы начали трескаться.

— Отказываюсь от всего.

Шкатулка раскрылась. Внутри лежал тонкий металлический жетон, похожий на старую монету. На одной стороне была свинья с короной, на другой пустой круг.

Дмитрий поднял жетон двумя пальцами.

— Сломай его, — велел Сергеевич.

— Как?

— Своей силой. Не оружием.

Дмитрий закрыл глаза. Вокруг его руки появился серый свет, затем коричневый, потом почти чёрный. Магия Богомола всегда выглядела неприятно: будто воздух забывал, что должен оставаться пустым, и начинал шевелиться.

Жетон не поддался.

Дмитрий напрягся. На лбу выступил пот, а по руке снова прошли пепельные нити.

— Он сопротивляется, — насторожилась Ксения.

— Это не ключ сопротивляется, — пояснила Лидия. — Он пытается доказать, что Дмитрий всё ещё хочет власти.

— А если хочет? — спросил Львович.

— Тогда жетон останется целым.

Дмитрий открыл глаза.

— Я хочу власти, — признался он.

Все посмотрели на него.

— Конечно, хочу, — Дмитрий говорил медленно, будто вытаскивал слова из себя. — Я хочу, чтобы меня слушали. Хочу, чтобы люди перестали смотреть на меня как на бастарда, ошибку и запасной вариант. Хочу иметь возможность войти в комнату и не объяснять, почему я там. Хочу, чтобы Андрей однажды пожалел, что не убил меня раньше.

Я хмыкнул.

— Приятно, что ты не потерял честность.

— Но я больше не хочу получать это по чужой команде.

Серый свет вокруг жетона стал плотнее.

— Если мне нужна власть, я должен построить её сам, — Дмитрий стиснул зубы. — Если не смогу — значит, не заслужил. Но я не буду использовать этот род, его деньги и его мёртвых, чтобы притвориться сильнее.

Жетон треснул. Сначала по центру. Потом ещё раз. Корона на свинье раскололась, и металлические осколки впились Дмитрию в ладонь.

Он не закричал. Только сжал пальцы сильнее.

Жетон рассыпался серой пылью.

В этот же момент одиннадцать пластин в ящике почернели. На каждой появились тонкие трещины, а затем они одна за другой лопнули без звука.

Либи резко взвилась вверх.

— Счета закрываются. Нет, уничтожаются, — сообщила она. — Операции обрываются. Долговые права снимаются. Люди освобождаются от контрактов.

— А деньги? — спросил я.

— Часть превращается в пустые записи, — Либи мигнула. — Часть возвращается владельцам-хранилищам. Часть сгорает. Часть… исчезает.

Аманда тяжело вздохнула.

— Восемнадцать миллионов, внучок.

— Не моих, — покачал головой Дмитрий.

Последняя пластина почернела. В холле погасли символы рода. Портреты на стенах покрылись тонкой серой пылью, а герб над лестницей раскололся пополам.

Дом не рухнул. Он просто перестал быть особняком Свинякиных.

Я почувствовал это сразу. Пропало давление старой крови, исчезли невидимые требования, воздух стал обычным. Пыльным, тяжёлым, пахнущим мокрым камнем, но обычным.

Дмитрий открыл ладонь. В ней остались несколько мелких порезов и красная полоса.

— Всё? — спросил он.

Сергеевич посмотрел на погасшую шкатулку.

— Всё.

— Я больше не наследник?

— Нет.

— У меня нет счетов?

— Нет.

— Нет рода?

— Как самостоятельной структуры — тоже нет.

Дмитрий кивнул. Я ожидал, что он упадёт, закричит или потребует вернуть всё обратно. Он просто посмотрел на лестницу, на разбитые портреты и на пустой ящик.

— Тогда теперь я никто.

— Не совсем, — усмехнулся я. — У тебя остались долги, обвинения и очень плохая репутация.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — кивнул я. — Стараюсь не оставлять человека без имущества и напоминаний о реальности одновременно.

Он неожиданно улыбнулся. Но улыбка быстро исчезла.

— Я сам уничтожил восемнадцать миллионов.

— Да.

— Мог бы передать их людям.

— Часть нельзя было передать без сохранения сети, — объяснил я. — Часть мы вернём тем, кого Краб ограбил. Остальное уже не вернуть.

— Я мог бы использовать их для освобождения людей.

— Мы освободим людей иначе, — возразил я. — Деньги не единственный инструмент.

— Ты говоришь так, потому что твой дом не только что лишился восемнадцати миллионов.

— Мой дом тоже пережил попытку съесть его изнутри, — усмехнулся я. — Не завидуй, у каждого свои проблемы.

Дмитрий опустился на ступеньку. В нём было всё сразу: облегчение, страх, злость, стыд и пустота. Не та пустота, которую оставляет чужая команда. Другая. Своя. В ней пока ничего не было, потому что старую жизнь он только что выкинул, а новую ещё не успел придумать.

Лидия стояла рядом с Ксенией и смотрела на него.

— Теперь он не сможет использовать тебя через род, — заметила она.

— Ты уверена?

— Нет.

— Очень поддерживает.

— Я уверена только в том, что Краб потерял главный рычаг, — Лидия покачала головой. — Остались привычки, страх и воспоминания. Но приказ больше не имеет прежней опоры.

Дмитрий поднялся.

— Лидия.

Она напряглась.

— Что?

— Ты сказала, что сама подписывала распоряжения, — Дмитрий смотрел на неё в упор. — Сколько людей погибло из-за тебя?

Ксения чуть сильнее сжала цепочку, но Лидия не отвела взгляд.

— Не знаю, — призналась она. — Часть приказов была отменена. Часть людей спасли другие. Часть… не спасли.

— Ты можешь назвать имена?

— Да.

— Тогда назовёшь.

— На допросе.

— Нет. Сейчас.

Лидия посмотрела на него с удивлением.