Вся расслабленная уютная атмосфера тут же испарилась, девушки всполошились, засуетились, забегали. Сирень, одна из сестёр Лили, с решительным видом выхватила у меня Петра и тут же сунула его обратно мне в руки.

— Вот! — воскликнула она, уже уносясь вслед за остальными в сторону комнаты Розы. — Мы сообщим, когда будут новости! — крикнула она через плечо и исчезла за дверью, оставив меня в наступившей тишине.

Я остался один на один с сыном, который с абсолютно невозмутимым видом смотрел на меня, словно спрашивая: «Ну, пап, чем займёмся?»

— Знаешь, дружище, — сказал я, вздыхая и устраивая его поудобнее на бедре, — думаю, нам придётся взять на себя тяжёлую долю ожидания. Терпение — добродетель воина.

Пётр радостно что-то пролепетал в ответ, видимо, полностью соглашаясь с моим мудрым планом.

Неудивительно, что меня не позвали. В большинстве культур Валинора роды — дело сугубо женское, таинство, в которое мужчинам входить не положено. Да и, зная застенчивую скромную Розу, я был почти уверен, что одна только мысль о моём присутствии заставила бы её умереть от смущения. Так что моя роль ясна: стать оплотом спокойствия здесь и сейчас.

Мои следующие несколько часов безраздельно принадлежали Пётру. Мы ползали по полу, строя башни из деревянных кубиков, которые тут же с восторгом рушили, я читал ему сказки из потрёпанной детской книжки, найденной на полке, утрированно меняя голоса для каждого персонажа. Затем усадил его за низкий столик, чтобы помочь справиться с пюре из моркови и гороха. Как и следовало ожидать, мой сын умудрился размазать оранжево-зелёную массу по всему лицу, своим иссиня-чёрным волосам и даже кончикам ушей. Впрочем, судя по его довольному чавканью и размашистым движениям ложкой, трапеза ему понравилась. Старый трюк с «ложечкой-самолётиком», подсмотренный когда-то на Земле, сработал безотказно, и большая часть еды всё-таки попала в желудок, а не на стену. Затем последовало долгое умывание, больше похожее на игру в «поймай юркого ушастика», и новые развлечения: я показывал простенькие фокусы с исчезающей монеткой и неумело жонглировал парой яблок, к восторгу Петра и собственному смущению.

Спустя какое-то время, когда тени за окном уже удлинились, дверь приоткрылась, и вошла Кору. Она выглядела… иначе, непривычно, как-то гораздо более ухоженной и поразительно женственной, чем я привык её видеть. Алая кожа, обычно покрытая лёгким слоем дорожной пыли или потом, теперь словно светилась изнутри чистым ровным пламенем, густые чёрные волосы, обычно собранные в простой практичный хвост, были тщательно расчёсаны и заплетены в сложную изящную косу. Но больше всего меня поразило платье. Не броня, не походная рубаха, а настоящее платье, красивое, из мягкой ткани, идеально сидящее на её могучей атлетичной фигуре. А когда орчанка подошла, я уловил тонкий цветочный аромат, совсем не тот, что обычно сопровождал её после тренировок или марша.

— Хорошо провела время с нашими гостеприимными хозяйками? — я приподнял бровь, не удержавшись от лёгкого поддразнивания. — Не видел тебя с самого нашего прибытия.

К моему удивлению, обычно дерзкая и острая на язык Кору покраснела от кончиков ушей до шеи, да не слегка, а до цвета переспелой вишни.

— Они проявили большую… настойчивость в своём дружелюбии, — пробормотала она, опуская взгляд, а затем перевела его на моего сына, будто ища спасения. — Твой первенец?

— Пётр, — представил я, приподнимая малыша. — Пётр, это моя подруга Кору. Она очень сильная, поэтому может защитить тех, кого любит. И, как видишь, она ещё и очень красивая.

Кору присела на корточки перед нами, её лицо стало серьёзным, почти торжественным. Она долго и внимательно смотрела на мальчика, будто изучала каждую черточку.

— Он самый прекрасный ребёнок, которого я когда-либо видела! — наконец произнесла она. — Пусть наши сыновья будут такими же красивыми и сильными.

В её голосе прозвучала не просто констатация факта, а заявление, обещание. Моя возлюбленная, алая воительница, и раньше говорила, что родит мне могучих детей, когда мы станем настоящей парой, но сейчас «когда-нибудь» поменялось на «скоро». Я-то наивно полагал, что она, как Лили, довольствуется ролью моей спутницы и любовницы ещё какое-то время, прежде чем окончательно обосноваться в поместье, но похоже, жестоко ошибался.

Не успел я подобрать слова, чтобы мягко, осторожно прощупать почву и, возможно, немного отсрочить неизбежное, как дверь снова распахнулась. На пороге стояла сияющая Лили, её огромные серые глаза лучились от счастья.

— Поздравляю, любовь моя! — прошептала она, подлетая ко мне, крепко обнимая и прижимаясь всем телом. — У тебя родилась дочь! — она взяла меня и Кору за руки и потянула за собой. — Пойдёмте, вы должны с ней познакомиться. Сейчас же!

Сердце в груди сделало что-то вроде кульбита, подпрыгнуло к самому горлу и забилось с бешеной скоростью, заглушая все мысли. Дочь! У меня родилась дочь! Я подхватил Петра на руки и, почти не чуя под собой ног, последовал за женой. Кору шла рядом, её лицо снова стало непроницаемым, но в глазах читалась странная сосредоточенность.

Комната Розы оказалась битком набита кунидами, которые обнимались, перешёптывались, некоторые вытирали слёзы. Они расступались передо мной, с улыбками хлопая по спине или касаясь руки, пока я шёл к кровати словно к трону королевы. Роза полулежала, утопая в груде мягких одеял и подушек, к груди она бережно, с невероятной нежностью прижимала крошечный свёрток в белой пелёнке. Её обычно белоснежная кожа покраснела и блестела от пота, тёмно-рыжие волосы растрепались и прилипли ко лбу и вискам. Она выглядела измотанной, опустошённой, но глаза, устремлённые на меня, сияли таким безудержным счастьем, что всё растворялось в этом свете, а у меня перехватило дыхание и на мгновение потемнело в глазах.

— Иди сюда, — хрипло прошептала она и протянула ко мне свободную руку. — Посмотри на нашу дочь, нашу маленькую Розалину.

Розалина… Имя как цветок, сродни имени её матери.

Клевер забрала у меня Петра, и я опустился на колени у самой кровати, с благоговением, почти со страхом глядя на маленький свёрток. Роза медленно, с бесконечной осторожностью откинула край пелёнки.

И я увидел её, мою дочь. У неё была бледная, почти фарфоровая кожа матери и мои голубые глаза, сейчас сонно прищуренные. А вот пушок на голове оказался гораздо темнее, чем у Розы, почти иссиня-чёрный, как у Петра. Длинные ушки, тоже чёрные у основания, на самых кончиках приобретали насыщенный огненно-рыжий цвет, точь-в-точь как у матери. Даже сейчас, сразу после рождения, было видно, что Розалина, как и её брат, возможно, даже в большей степени, унаследовала какую-то неземную, совершенную красоту. Она казалась мне самым хрупким и самым прекрасным созданием, которое когда-либо видел.

— Она такая красивая! — выдохнула Роза, забыв обо всяком стеснении и глядя на дочь с таким обожанием, что у меня сжалось сердце. — Такая совершенная!

Я осторожно, боясь дышать, протянул палец и коснулся крошечной сморщенной ладошки. Она тут же рефлекторно сжалась, и этот слабый тёплый захват пронзил меня до глубины души. Мой палец казался гигантским и грубым рядом с её миниатюрным совершенством. Весь мой мир сузился до этого мгновения, до тёплой комнаты, до тихого сопения дочери и счастливого вздоха жены.

Лили и Клевер тихо подошли ближе, и мы представили Петру его младшую сестру. Он смотрел на неё с немым, почти философским удивлением, тыча пальчиком в её крошечный носик. Мы стояли так, замерев, целую вечность, пока малышка не заснула и не отпустила мой палец. Клевер с материнской нежностью, присущей только ей, осторожно взяла её и перенесла в уютную колыбельку, стоявшую у кровати. Почти сразу же Роза, окончательно обессиленная, откинулась на подушки, её веки сомкнулись, и она погрузилась в глубокий заслуженный сон.

Оставив маму и ребёнка отдыхать, все тихонько, на цыпочках, вышли в общую комнату.

Мы просто сидели вместе и смотрели на огонь в очаге, изредка шёпотом перебрасываясь словами и стараясь не всколыхнуть плотную, наполненную значимостью тишину. Клевер качала на руках засыпающего Петра, Лили прижалась ко мне, а Кору стояла у окна, задумчиво глядя на тёмные холмы.