И это чувство одиночества… успокаивает.

Тренер иногда называет меня волком-одиночкой, не потому что я не командный игрок — я получил должность капитана отнюдь не за эгоизм, — а потому что, по его словам, я ярче всего раскрываюсь, когда действую один.

Это правда.

Я всегда со всем справлялся сам, когда мама боролась за нашу жизнь, беря больше смен, чем это физически возможно для человека, чтобы нам было что есть.

Не то чтобы отец никогда не давал нам денег. Давал. Но она отказывалась их тратить, притрагиваясь к ним лишь тогда, когда ситуация становилась совсем критической. Остальное она откладывала в трастовый фонд для меня, которым я тоже отказываюсь пользоваться, даже когда мне исполнится двадцать пять.

Отец называет это гордостью нищебродов. Но это не так. Мы с мамой всегда хотели от него лишь одного — чтобы он был отцом, которым он почти никогда не являлся. Нам не нужны его деньги.

Раздевалка пуста. Вдоль скамеек стоят сумки с потным снаряжением после недавней игры. Я бросаю ключи, провожу рукой по лицу и замираю, заметив, что моих коньков нет, как и всех пяти моих клюшек.

Резкий треск, похожий на раскат грома в закрытом помещении, разносится эхом в воздухе. Затем еще один. И еще.

Треск ломающегося дерева.

Я иду на этот звук по коридору, мимо клетки с инвентарем и торговых автоматов, пока воздух не становится холоднее, резче и чище.

Мои шаги замедляются возле катка, когда я вижу, кто там находится.

Престон Армстронг.

Спортивная куртка «Гадюк» и джинсы выглядят блеклыми при тусклом освещении, но коньки на его ногах безошибочно мои. Обломки клюшек усеивают лед вокруг него, пока он плавно наворачивает широкие круги, словно призрак, бродящий по одному и тому же маршруту.

У него на голове беспорядок, влажные светлые пряди падают на лоб, губа разбита, и он слегка морщится, делая глоток из бутылки «Jack Daniels».

И какое-то мгновение я просто стою.

Плевать на то, какую истерику он тут устроил или что переломал клюшек на каких-то пять с лишним тысяч баксов.

Есть кое-что куда более интересное.

Он сам.

Престон действительно принц. Слишком золотой, слишком безупречный, но каким-то образом ему все равно удается наэлектризовывать воздух вокруг себя чем-то первобытным и древним.

Свет льется на его волосы и превращает их в жидкое золото, мягкие волны касаются воротника его куртки «Гадюк». Его лицо — сплошное противоречие: плавные линии, резкие скулы, настолько точная симметрия, словно оно высечено из чего-то куда более прочного, чем кость.

Но именно от его глаз я не могу оторвать взгляд.

Зеленые, но не мягкого оттенка. Не цвета луга или весны. Его глаза темнее, глубже — что-то ближе к опасности. Тот самый взгляд, который, как я могу представить, стал бы последним, что я увидел перед тем, как утонуть. Они затягивают и затягивают, пока я не забываю, что должен дышать.

Может, они заколдованы.

Даже с синяками и разбитой губой, с тенью изнеможения в глазах и половиной бутылки алкоголя в крови, он все равно выглядит недосягаемым. Будто Вселенная слепила его из чистого искушения, а затем бросила вызов всем остальным, посмев предложить нам устоять.

У него все то же лицо сказочного принца — неземное, сияющее, красота, от которой возникает ощущение, будто ты нарочно смотришь на яркую лампочку. Она ослепляет совершенно неправильным образом, но я просто не могу перестать пялиться на него.

И, возможно, именно поэтому хочу украсть этот свет, закупорить его в бутылку и оставить принца только для себя.

Слегка встряхнуть его, немного наказать за то, что посмел забыть обо мне.

Не то чтобы я злился из-за того, что произошло пятнадцать лет назад, но кто знает. Может, и злюсь.

Глядя на него, я испытываю жгучее желание перегнуть его через колено и преподать, блять, урок хороших манер.

В конце концов, он сам только что доставил себя прямо к моему порогу.

Я делаю шаг вперед из-за его спины, мои ботинки хрустят по льду.

Но останавливаюсь, когда кое-что замечаю.

Прямо за его левым ухом красуется татуировка Инь и ян, маленькая и едва заметная, контрастирующая с гладкой бледной кожей его шеи.

Престон вяло оборачивается, черное кольцо на его указательном пальце скрежещет о горлышко бутылки.

Я действую быстрее, чем мой мозг успевает сообразить.

Стоя позади него, я скольжу рукой вверх по его шее, наматываю на кулак прядь его золотистых волос и рывком запрокидываю его голову назад, чтобы он посмотрел на меня.

Вблизи его глаза стеклянные, расфокусированные, но что-то с ними происходит, когда он видит меня.

Они расширяются. Лишь на самую малость, но этот взгляд ласкает мое лицо так близко, что кровь бросается мне в голову.

Тот самый Престон Армстронг, который считает невозмутимость олимпийским видом спорта, в котором он преуспел даже лучше, чем в хоккее, кажется, не в силах контролировать выражение своего лица рядом со мной.

Это зрелище заводит меня, растекаясь по позвоночнику огненным взрывом.

Похоже, на этот раз Престон крупно облажался.

Потому что я в настроении проверить его пределы и сломать их.

Улыбка трогает мои губы, пока садистское напряжение скручивается в животе:

— Что ж, это один из способов сказать, что ты скучал по мне, мой принц.

Престон

Я так-то не собирался приходить сюда сегодня ночью.

Да и вообще приходить, если уж на то пошло.

Где вообще, блять, находится это место?

На арене «Волков» — вот где. Последнее место, куда мне следовало притаскивать свою задницу после избиений Ленина по приказу моего дорогогопапочки.

Каждый раз, когда я лажаю в эпических масштабах, мне приходится терпеть очередной урок прилежного поведения.

Ну или получать должное наказание.

Чтобы сбить с меня спесь и поставить на место.

Обычно я гоняю как ненормальный, едва не разбивая очередную тачку, или пытаюсь поучаствовать в охоте с членами «Венкора».

Как старшему члену организации, мне больше не обязательно убивать, но это правило может идти к черту прямо и бесповоротно. Единственная отдушина в «Венкоре» — это убийства.

Или, если точнее, сама охота.

Но чем выше мы продвигаемся по иерархической лестнице «Венкора», тем меньше в этом веселья. Сейчас наша миссия по большей части наблюдать.

После выпуска мы с Кейном и Джудом пройдем финальное испытание, чтобы стать Основателями. Этого положения можно достичь, только родившись в одной из четырех семей-основателей.

Ура мне, наверное.

Значит ли это, что мы превратимся в собственных отцов?

Блевать тянет от этой перспективы, если честно. Меня аж передернуло.

Надо было ехать на охоту или прикатить бесить Джуда и Кейна.

Но нет, версия меня примерно часовой давности сочла эту идею нелепой. Поехать к Кейну и Джуду, которые либо начнут допрашивать меня о моем пиздецовом выступлении, либо будут пристально наблюдать, будто я вот-вот сломаюсь?

Нет уж, спасибо, ответил мой гениальный мозг, приводя нас прямо в крысиный городок, где воняет мочой, блевотиной и наркотой.

Эта дыра — прямая угроза здоровью, отвечаю.

Но также это место, где свершится моя сладкая месть Осборну.

Он — причина, по которой я облажался сегодня вечером, получил выговор от отца и был избит Лениным.

В груди немного хрипит при дыхании из-за удара этого громилы, но обезболивающие вперемешку со старым добрым «Jack Daniel's» помогают.

В основном потому, что я наконец-то ничего не чувствую.

Впрочем, не настолько, чтобы отказаться от своей мести, потому что вершу ее прямо сейчас.

Поздоровайтесь со сломанными клюшками Осборна. Дешевки какие-то, за исключением одной, но теперь и ей конец, и у этого деревенщины больше нет счастливой клюшки.

Ой.

Как жестоко. Я бы с удовольствием это повторил.

Но именно это решение привело меня сюда, в этот самый момент, — когда толстые пальцы Осборна путаются в моих волосах, а тело выгнуто назад далеко не в самом удобном положении.