— Не ты ли говорил, что трогать мое лицо нельзя, — стону я, стараясь не звучать так, будто нахожусь в секундах от того, чтобы кончить прямо в шорты.

— Да, было такое.

Я чувствую, как он опускается на колени позади меня — а затем мои шорты вместе с компрессионным бельем рывком стягивают вниз.

Я прикусываю щеку изнутри с такой силой, что на глаза наворачиваются слезы, когда мой пульсирующий член вырывается на свободу.

— А вот это… — его рука скользит по моей заднице, и меня снова скручивает от тошноты.

— Я сказал сделать мне больно, а не наглаживать…

Шлепок.

У меня перехватывает дыхание. Он что, только что… шлепнул меня?

Шлепок.

На этот раз я вздрагиваю — в приятном смысле. А не так, когда в ушах стоит белый шум.

— Вот так? — его голос становится глубже, грубее, словно он смакует каждую секунду.

— Да как угодно, — выдавливаю я, и мой собственный голос звучит смущающе приглушенно, пока искра проносится по моему телу, словно кайф от наркотиков.

Доза алкоголя, введенная прямо в вены.

Боль приносит удовольствие.

В боли есть смысл.

Мне нравится боль.

Я всегда думал, что единственный вид боли, который я смогу почувствовать, это наказания Ленина — жестокий, уродливый, направленный на выживание, — но я никогда не рассматривал боль… в сексуальном плане.

Ну, ладно, рассматривал. Просто никогда не думал, что действительно подобное попробую.

Я и по собственному желанию подписался на унижение? Да черта с два. От одной только мысли об этом по коже бегут мурашки. Однозначно нет.

— Или вот так?

Шлепок. Шлепок. Шлепок.

Мое тело сжимается под его безжалостными ударами. Он не сдерживается — и мне это чертовски нравится.

Даже больше, чем просто нравится.

Это полностью меняет строение моего гребаного мозга — я даже представить себе такое не мог.

От ударов Ленина мне было просто больно. Но это?

Вся моя кровь приливает вниз, и мой член становится тверже камня.

Да твою мать.

Маркус перекладывает руку с моего затылка на волосы, рывком поднимая за сжатую в кулаке прядь, чтобы посмотреть на меня.

— Тебе нравится боль, конченный, ты, ублюдок?

— А тебе нравится причинять боль другим, конченный, ты, ублюдок?

— Да, — зловещая ухмылка растягивает уголки его губ. — У меня от этого встает.

— Ты и правда больной.

— Мы можем быть больными вместе.

Шлепок.

Я стону, мои глаза слегка прикрываются, но я растягиваю дрожащие губы в улыбке.

— И это все, на что ты способен?

— Этот гребаный рот действительно знает, как меня развлечь.

Шлепок.

Шлепок.

Шлепок.

Господи, я и не думал, что он может ударять еще сильнее.

Потому что, блять, у меня в крови никогда еще не бушевал такой ураган от обычных ударов, — словно пожирая меня заживо.

А он и есть ураган. Маркус, мать его, Осборн.

И я позволяю ему бить меня просто потому, что мне это нравится.

Как иему.

Он в таком же трансе, как и я, его лицо затуманено пеленой желания. Я никогда раньше не испытывал подобного, и это кружит мне голову.

Но тело сопротивляется.

Я сдавлено стону, когда он снова и снова шлепает меня по заднице, все это время заставляя смотреть на него.

И хуже всего, что он в какой-то момент останавливается, чтобы погладить красную, горящую кожу.

Мне это не нравится.

От любой формы прикосновений, поглаживаний или заботы у меня нервы скручиваются в спираль.

Поэтому я делаю то, что умею лучше всего — провоцирую его.

— Халтуришь, Осборн.

— А ты врешь, Армстронг, — он снова шлепает меня по заднице, и мой член напрягается настолько, что я чувствую, как предэякулят капает на доски скамьи. — Ты только поэтому мне уступил? Потому что хотел, чтобы я причинял тебе боль и использовал как мне, блять, того захочется? Просто не рискнул в этом признаться.

— Пошел… ты… — я сдаюсь и скольжу ладонью между ног.

Просто немного потру.

Самую малость.

— Друзья, — тянет он. — Скажи это слово, и я остановлюсь.

— Я не твой гребаный друг.

Он ударяет меня так сильно, что я пошатываюсь, и в воздухе разносится стон.

Мой стон.

Я, блять, застонал.

— Нет? — его голос становится ниже, когда он отпускает мои волосы, и моя голова падает вперед на скамейку. Он хватает меня за руку, которой я сейчас обхватываю свой член.

Хватка у него настолько сильная, что я едва могу пошевелить пальцами. Мои коньки бессознательно скользят по полу, словно это даст мне необходимое трение.

— Может, ты и прав. Друзья так себя не ведут, — он сжимает мою руку тем сильнее, чем больше я пытаюсь ею пошевелить.

— Унгх… блять… Отпусти.

— Скажи «пожалуйста».

— Пошел ты.

Шлепок.

— Попробуй еще раз.

— Угх… блять… Ах… просто отпусти…

— Пожалуйста. Говори.

— Нет.

— Тогда проведем здесь всю ночь, пока твой член будет умолять меня о разрядке.

Шлепок.

— М-м-м, блять, блять… да, сделай мне больно…

— Пожалуйста. Сделай мне больно, пожалуйста. Говори.

— Пожалуйста… Ох блять, пожалуйста… еще… сделай мне больно…

Я уже не знаю, что за херню несу, потому что его рука двигается поверх моей вверх и вниз. Мой член пульсирует, и предэякулят стекает на наши кулаки, когда он снова шлепает меня.

— Вот так, малыш, — шепчет он мне на ухо. — Сломайся для меня.

— Унгх-х-х… блять… кончаю…

— Хочешь кончить для меня, малыш?

— Унгх… пожалуйста… блять!

— Вот так, да… этот твой взгляд сводит меня с ума.

Шлепок.

— М-м-м… я… я…

— Давай. Покажи мне, как ты кончаешь.

Я не должен получать такого удовольствия от этих слов, но решил ему поддаться. Какой-то пришелец явно завладел моим телом, и это он сейчас так реагирует на Маркуса.

По крайней мере, именно в этом я пытаюсь себя убедить, когда кончаю, выругиваясь, умоляя и содрогаясь в спазмах всем телом.

Моя сперма повсюду: на наших руках, на моей джерси, на полу.

Везде.

И именно тогда я понимаю — это все произошло, пока моя щека была прижата к скамейке, а задница торчала к верху.

Логически, меня должно выворачивать только от одной мысли об этом, но мощный оргазм, который я только что испытал, полностью опровергает эту теорию.

Его длинные пальцы убирают волосы с моих глаз, и он прижимается поцелуем к моему лбу, бормоча:

— Ты был таким хорошим мальчиком, малыш.

К горлу подступает тошнота, белый шум с новой силой ревет в голове, пока в ушах не начинает звенеть. Мои вдохи становятся резкими, когда туман удовольствия рассеивается, и я понимаю, что нахожусь в нескольких секундах от эпического срыва.

Но вместо того, чтобы позволить Маркусу увидеть эту конченную сторону меня в HD качестве, я бью его кулаком и делаю то, что умею лучше всего.

Сбегаю к чертовой матери.

Престон

— Что с ним не так? — шепчу я Джуду, пока мы сидим на столешнице в пентхаусе Кейна в центре города.

— Я же говорил. Он поссорился с Далией, — Джуд пододвигает ко мне таблетки и бутылку с водой.

Знакомьтесь, моя мамочка.

Вечно следит за тем, чтобы я пил эту хрень, — даже когда маскируется под серийного убийцу ростом под два метра.

Он может быть шпионом Джулиана, — шепчет та часть моего мозга, что работает адвокатом дьявола.

Заткнись, демон. Не смей так говорить о моем братане Джуде.

Серьезно, Джуд ненавидит Джулиана больше всех на свете и едва его выносит. В каждой неблагополучной семье свои причуды.

— Но это же повод для праздника, а не для нытья, — я скалюсь и глотаю таблетки. — Эй, Кейн! Я могу найти тебе кого-нибудь получше Дестини!

Он бросает на меня убийственный взгляд через плечо.

— Заткнись, Прес.

— Да ладно тебе, не будешь же ты таким ворчливым говнюком из-занее. Она же просто кричит о том, что двойной агент. У меня инсайдеры повсюду. Со дня на день доказательства ее шпионажа будут у тебя на руках.