Мои глаза округляются, когда он сплевывает сперму мне в рот. Мою сперму мне же в рот.

Это должно быть отвратительно. Мерзко. Но затем соленоватый вкус взрывается на языке, и он проталкивает свой язык внутрь, сплетая его с моим. В груди раздается странный толчок, и я замираю, пока он заставляет меня глотать сперму.

Он так глубоко проталкивает свой язык, будто хочет сожрать меня.

Пока ничего не останется.

Губы к губам, зубы стучатся о зубы. Мы настолько переплелись, что я уже не понимаю, где заканчивается он и начинаюсь я.

Этот гребаный…

Я кусаю его за губу до тех пор, пока рот не наполняется металлическим привкусом, затем отталкиваю его и ударяю кулаком по лицу.

Он отлетает от меня на некоторое расстояние, и я снова наношу ему удар, на этот раз в грудь.

— Я же сказал тебе нецеловать меня, ублюдок!

Он поднимает обе руки вверх в шуточном жесте капитуляции.

— Просто хотел, чтобы ты попробовал, какая на вкус твоя сперма, малыш.

— Чушь собачья.

— Не-а. Это называется «Снежки»5. Не веришь — загугли.

— Ты очевидно меня целовал.

— Как скажешь.

— Сукин, ты, сын! — я тяжело дышу, натягивая боксеры и джинсы, пытаясь как можно быстрее привести себя в порядок. — Я четко сказал: никаких поцелуев.

— То есть кончать мне в глотку и тереться о мой член для тебя не слишком по-гейски, а целоваться — да?

— Я уже не раз говорил, что это просто блядская физиология. То, что ты парень, к этому отношения не имеет.

— Тогда то, что я тебя целую, тоже должно… — он показывает кавычки пальцами. — …не иметь к этому никакого отношения. Представляй на моем месте девчонку, если тебе от этого будет легче.

— Да какая из тебя девчонка!

— Вау, неужто заметил? — его ухмылка становится шире, но буквально сочится угрозой. — Отлично, потому что я соврал. Черта с два тебе, а не девчонка на моем месте. Я такой же парень, как и ты, и да, ты кончил из-за меня.

— Ты… — я делаю глубокий вдох. — Слушай сюда, мудак. Поцелуешь меня еще раз — и это будет последнее, что ты поцелуешь в своей жизни.

— Я не против.

— Ты, мелкий ублюдок, тебе что, вообще плевать на собственную жизнь?

— Ради поцелуя с тобой, похоже, что да.

Мои губы приоткрываются, а пальцы замирают на верхней пуговице джинсов.

Почему?

Ну почему он… настолько непоколебимо зациклен намне? Наверняка у него в окружении полно других парней. Конечно, они не такие идеальные, как я, но варианты у него точно есть.

Так почему я?

Я все еще думаю об этом, пока он лезет в карман и достает две конфеты.

А это еще что за хрень?

Я хмурюсь.

— Ты всегда таскаешь с собой конфеты с манго?

— Ага. Для тебя, — он кладет их мне в ладонь.

Я прищуриваюсь, глядя на обертки, и впихиваю их обратно ему в руку.

— Уверен, что они были не для Даллас?

— Даллас?

— Игрушка Кейна, с которой ты сегодня таскался под ручку.

— Далия?

— Ну да, Денвер.

Его припухшие губы изгибаются в этой мальчишеской улыбке, от котороймне почему-то становится тяжелее дышать.

— Ее зовут Далия.

— Я так и сказал. Детройт.

Он взрывается смехом, сгибаясь пополам, и я замираю, потому что какого хера? С каких пор этот придурок смеется так… искренне? Я был абсолютно уверен, что он способен быть только высокомерной, враждебной занозой эпических масштабов.

— Ты специально называешь Далию другими именами?

— Нет. Я знаю, что ее зовут Дакота.

— Чертовски очаровательно, — он снова смеется, вкладывая конфеты обратно мне в руку. — Не ревнуй к Далии.

— Яне ревную, — и какого хера он продолжает повторять ее имя?

— И не нужно. Ты единственный, кого я хочу, малыш.

Я поджимаю губы, потому что что вообще можно ответить на этот бред? От этого разговора все мое тело бросает в неприятный жар. Кто, блять, включил здесь отопление?

Маркус делает шаг назад.

— Не игнорируй меня, иначе я буду каждый вечер притаскивать в твой город новую Далию, пока ты не объявишься.

Я склоняю голову, а мой голос становится ледяным.

— Что я говорил по поводу угроз?

— А это не угроза, если тебе все равно. Или же девчонка под моей ручкой тебявсе-таки бесит?

— Я тебя прикончу…

— Перестань разбрасываться угрозами хоть на секунду. Ты был куда послушнее всего пару минут назад.

— Маркус…

Он оставляет поцелуй у меня на лбу, и я застываю, когда он шепчет:

— Увидимся перед следующей игрой, малыш.

Маркус

Неделю спустя я приехал на арену «Гадюк», чтобы посмотреть хоккейный матч.

Ладно, вранье.

Я здесь, чтобы посмотреть на Престона.

Да еще и место в первом ряду себе отхватил — вернее, выпросил у Серены.

По трибунам прокатывается гул, волнующий шум напряжения, который пробирает меня до самых костей, когда он ведет молниеносную контратаку. Техника Престона просто безупречна — он лавирует между защитниками так, словно их вовсе нет, и забивает гол.

Фанаты по обе стороны от меня вскакивают и восторженно орут, когда счет на табло меняется.

Игроки «Гадюк» облепляют Престона, хлопают его по шлему и плечам, бьют своими клюшками о его, пока тот исполняет небольшой танец и указывает на трибуны. Он театрально кланяется, широко улыбаясь, и я вижу, как на его щеках проступают ямочки.

Вау.

Именно этой улыбкой он улыбался, когда я впервые встретил его в саду отца.

Беспечной, невинной.

Я потираю большим пальцем средний, впитывая этот момент, и сижу совершенно неподвижно, боясь, что стоит мне моргнуть — и я что-нибудь пропущу.

Это та самая улыбка. Неземная, прекрасная энергетика из прошлого. Никакой злости, жестокости или потребности постоянно все контролировать.

Лишь… радость.

И яочарован.

Окончательно увяз в его паутине и сам отказываюсь освобождаться.

Я хочу этого.

Нет. Мне этонеобходимо.

Тук. Тук. Тук.

Теперь я понимаю, почему продолжаю дергать за его ниточки. Дело не только в том, что я хочу прикоснуться к нему, хотя порой эта тяга становится просто невыносимой, но и вот вэтом.

В сцене, что разворачивается прямо сейчас. В том, как свободно он улыбается, как плавно двигается и остается просто… самим собой.

Он совсем как тот семилетний Престон. К которому меня тянуло с первого же взгляда. Кого я жаждал запереть в своей ладони.

Все это время я думал, что эта его версия исчезла навсегда, но нет. Она просто не показывается в моем присутствии, зато проглядывает там, где он чувствует себя в своей стихии.

На льду.

Наверное, поэтому меня все эти годы тянуло к нему, когда мы играли друг против друга. От него исходит эта плавная, бешеная энергетика, а я вижу своего принца из прошлого, и хочу, блять, сожрать его живьем.

Как на том матче три года назад. Первом в студенческом сезоне с тех пор, как я перешел в «Волки», а он присоединился к «Гадюкам».

— Ты в порядке, Осборн? — тяжелая рука ложится мне на плечи, когда наш капитан, Стивенсон, встает рядом со мной. — Арена «Гадюк» огромна, и болельщики у них просто сумасшедшие, но воспринимай их как белый шум и играй на пределе своих возможностей.

Я коротко киваю.

— Это все неважно. Мы все равно победим.

Он смеется, а затем смотрит куда-то нам за спину.

— Тренер, а у этого малого амбиций хоть отбавляй!

А у тебя — нет?

Хочу спросить я, но молчу, потому что Стивенсон произносит:

— Игра будет жесткой, первокурсник, но правильный настрой у тебя уже есть.

Он отпускает меня и уезжает к остальным новичкам в основном составе. Некоторые из нас впервые будут официально играть в команде, так что игра явно пройдет не очень удачно и нам будет не хватать командной слаженности. Я, например, со старшей школы играл бок о бок только с Ричардсоном. Остальные пришли из разных школ, но да ладно, не думаю, что у «Гадюк» ситуация иная.

Толпа взрывается приветственными криками, когда их игроки выкатываются на лед; их белые джерси с синими полосками почти сливаются с ним.