Мои губы дрожат, сердце сжимается под грузом слишком сильных эмоций, пока они не начинают переливаться через край. Он любил меня еще тогда?

Маркус? Меня?

— Я… был твоей первой любовью?

— Первойи единственной, — он улыбается. — Мама рассказывала, что на обратном пути домой я спросил у нее, можно ли мне на тебе жениться.

У меня сжимает грудь от невозможности осознать, насколько невероятным и нереальным кажется все происходящее.

— Возможно, тогда я тоже в тебя влюбился.

— Тебе не обязательно…

— Я серьезно. Мне было очень грустно, когда никто тебя не вспомнил, и у меня до сих пор где-то в школьном учебнике хранится та самая маргаритка. Это был первый раз, когда кто-то назвал меня красивым, но не как девчонку. А просто красивым. Мне это правда очень понравилось.

— Значит, ты все-таки меня помнишь?

— Конечно, помню. Я все уши прожужжал маме про тебя и даже назвал тебя Маргариткой… погоди! Только не говори мне, что тату с маргариткой…?

Он перехватывает мою руку и кладет ее себе на бедро, туда, где набита татуировка.

— Да, в честь тебя, мой принц.

— А я-то ревновал тебя к какой-то выдуманной девчонке, — я тихо смеюсь над самим собой.

— Тебе не нужно меня ни к кому ревновать, — он убирает мою ладонь со своего бедра, целует прямо в центр, а затем прижимает к своей щеке — мягко, трепетно. — Ты владеешь мной, Престон. И владеешь куда дольше, чем я готов был себе признаться. Я все пытался подобрать этому название — одержимость, зацикленность, желание притащить тебя к себе и держать там, где только я смогу тебя видеть. Но дело было совсем не в этом. Где-то в процессе это перестало быть просто желанием обладать тобой и превратилось в жизненнуюнеобходимость. Каждый день я просыпался с потребностью знать, что ты дышишь и все еще выбираешь всю эту запутанную херню между нами.

— Я всегда буду выбирать эту херню между нами, Маркус, — мои губы дрожат.

— Я тоже, малыш, — он снова целует мою ладонь. — Раньше я думал, что почти ничего не чувствую. Вообще ничего. Что та часть меня, которая должна была уметь любить, просто не развилась. Но потом появился ты — такой громкий, хаотичный и немного сломанный, — и внезапно все то, чего, как мне казалось, у меня нет, начало тянуть меня к тебе. Я смотрю на тебя, и все, чего мне хочется — это встать между тобой и всем остальным миром. И не потому, что я пытаюсь присвоить тебя себе, хотя и это тоже. А потому что я просто не выношу мысли о том, что кто-то иличто-то может тебя коснуться. Потому что каждая эмоция, которой, как я думал, я лишен… судя по всему, истекает кровью только ради тебя.

— Ох, Маркус, — выдыхаю я, касаясь губами его губ, окончательно тая от его слов. — Ты так попал.

— Правда?

— Да. Я только что решил, что больше никогда тебя не отпущу.

— Как и я тебя, малыш.

А потом я целую его, и он отвечает на поцелуй с медленной, сокрушительной уверенностью, пока я цепляюсь за него так, словно он единственная опора, удерживающая меня на ногах.

И, возможно, так оно и есть.

Раньше я думал, что любовь всегда приходит только вместе с болью, но этот мужчина доказал мне, насколько сильно я ошибался.

Показал, что можно любить глубоко, сильно, пусть даже немного хаотично, пока я не осознал, что больше не одинок.

И он сделает все, чтобы я больше никогда не был один.

Престон

Три недели спустя

Я сейчас очень взбешен и обижен.

Одно дело — получить пулевое ранение и смотреть, как вся команда просирает мое чемпионство и право на хвастовство, но совсем другое — когда я сам не могу играть месяцами.

А значит, сезон для меняфинито ля комедия.

Прощай, моя студенческая хоккейная карьера. Было весело.

Пусть лучше все запомнят хоккейного принца этой лиги в качестве абсолютной легенды.

Теперь я опустился до уровня обычного зрителя в компании Ви и ее сестры, Депеше.

Мы только что досмотрели матч, где Маркус вел себя как настоящий до внимания потаскун.

Емуобязательно выглядеть таким сексуальным, суровым, потным и вести себя как жестокая машина? Джуд и Кейн прессовали его как ненормальные всю игру. Ви, якобы «пацифистка», визжала от восторга каждый раз, когда Джуд впечатывал его в борт.

Здоровяк пусть начинает обратный отсчет деньков своей прекрасной жизни.

Да, мне не нравится, когда Маркус использует силовые приемы против Джуда, но и в обратную сторону это работает также.

Впрочем, этого ублюдка, похоже, это не особо волнует. Иногда он даже пялился на меня. Один раз указал в моем направлении после того, как забил шайбу, и Ви подумала, что он надо мной смеется.

Вот уж нет.

Прошлой ночью он медленно меня трахал — в последнее время предпочитает только такой темп, сколько бы я ни твердил ему, что со мной уже все нормально.

— Перестань. Врач сказал никаких нагрузок, — сказал он, притягивая меня к сгибу своего локтя.

Именно так я и засыпаю каждую ночь с тех пор, как меня выписали из больницы. На сгибе его локтя, нежно целуя его в шею или покусывая ее, потому что в этом плане я тот еще вампир.

Пока я пощипывал его шею, он сказал, что если выиграет сегодня, я должен переехать к нему насовсем. Не в дом его мамы, а куда-нибудь в другое место.

Только мы вдвоем.

— То, что Мое Высочество не будет играть, еще не значит, что ты сможешь победить. Ты недооцениваешь Кейна и Джуда.

— Это ты недооцениваешь, на что я готов пойти, чтобы ты принадлежал только мне, малыш, — прошептал он мне на ухо, а затем прикусил ушную раковину.

Судя по всему, в итоге именно я недооценил решимость Маркуса. Несмотря на мастерство Кейна и Джуда и их работу в тандеме, Маркус завершает игру финальным голом как раз в тот момент, когда в воздухе раздается сирена.

Вот уж действительно — целеустремленность.

Зрители аплодируют легендарному выступлению «Гадюк». Это была сложная игра, в основном потому, что Маркус был, блять, повсюду.

Да, у него нечеловеческая выносливость.

И хотя мне очень хочется поворчать как злобный старик на нашу команду, меня больше интересует он.

— Прес, идешь? — спрашивает меня Ви, пока Дафна берет ее под руку.

— Идите без меня, — ухмыляюсь я. — Встретимся на улице, тетушка Ви.

Она улыбается.

— Боже, это так странно звучит, я никогда к этому не привыкну.

— Эй, Джуд постоянно подкалывает меня, что когда женится на тебе, то станет моим дядей, а это очень жестоко. Странно — лучше, чем жестоко. Просто к слову.

Она прикусывает уголок губы.

— Это он так сказал?

— Еще как. Жди колечко, — я указываю на ее сестру. — А тебе никакого кольца, Дениза.

Она с улыбкой показывает мне средний палец.

— Всем плевать на твое мнение.

— А вот и нет, невсем, — я с ухмылкой показываю ей средний палец в ответ. Ви улыбается и уводит сестру, пока мы снова не начали с ней цапаться как кошка с мышкой.

Пока остальные зрители расходятся, я смотрю на Маркуса, который обнимается со своими товарищами по команде.

Этим мелким сучкам лучше убрать от него свои руки. Сейчас же.

Ладно, я в норме. Яспокоен. Я не стану отрезать им головы.

Наверное.

Я ничего не могу поделать с этими приступами жуткого собственничества каждый раз, когда вижу, как другие прикасаются к нему. Единственные, кому это сходит с рук — это Джун, которая закатила настоящую вечеринку, когда узнала, что я жив, — и, может быть, Майли.

Но даже эта мелкая засранка перегибает палку, поскольку продолжает настаивать, что однажды выйдет за него замуж. Столько наглости в таком маленьком тельце.

Я выйду за него, а не она.

Не сейчас… но однажды. Когда я вылечусь и не буду до ужаса бояться, что наврежу ему во сне.

Мне все еще снятся кошмары, но уже не так часто и не такие сильные. Ночью мне трудно полностью расслабиться, но Маркус чертовски хорошо умеет меня отвлекать. Он гребаныйпрофессионал, клянусь вам.