— Хорошо, — она приносит бутылку молока и подает ему еще одну кружку, чтобы он мог все смешать. На ней написано «Лучшая мама на свете». Да, она обожает кружки, и да, эту я подарил ей больше десяти лет назад.

Престон секунду смотрит на нее, прежде чем перелить в нее немного своего черного кофе, а затем добавляет молоко

— Амне кофе? — спрашиваю я маму, когда она пододвигает к столу еще один стул.

Она наклоняет голову в мою сторону.

— Покажи мне свои руки.

Когда я слушаюсь, не понимая зачем, она кивает.

— Обе на месте. Иди и сам себе приготовь.

Престон взрывается смехом, а затем поднимает руку.

— Простите.

— Ага, конечно, жаль ему, — ворчу я.

А он просто снова смеется вместе с мамой.

— Вы такая забавная, Джун.

— Есть такое, — она качает головой, обнимая меня за плечи. — Мой сын, к сожалению, пошел не в меня.

— Да, он иногда слишком серьезный, — соглашается с ней Престон.

— И зануда, — добавляет мама.

— Я вообще-то сижу здесь, если вдруг вы не заметили, — произношу я.

— Цыц, — она шутливо бьет меня по плечу. — Я давно просила его познакомить меня с его особенным человеком, но он всегда отказывался. Мол, не появился еще такой человек, с которым он посчитал бы нужным меня познакомить.

Губы Престона приоткрываются.

— Серьезно, прям никого?

— Прям никого. Он такой несговорчивый, согласись?

— Наверное.

— Ну, никого до тебя, я имею в виду.

Розовый румянец ползет вверх по его шее, когда он откашливается.

— Я рад, что мне выдалась возможность познакомиться с вами.

— Я тоже. Ты кажешься таким веселым, Престон. Зачем ты вообще связался с этим ворчуном?

Я — ворчун? Все с точностью да наоборот, мам.

— Я не с… — он замолкает, а затем тяжело сглатывает. — Наверное… так само получилось. Он все никак не оставлял меня в покое.

— Да, он у нас такой целеустремленный, — она ухмыляется, но слабая улыбка с ямочками на лице Престона меркнет.

Я прищуриваюсь, но вскоре он меняет тему, разговаривая с мамой обо всем и ни о чем.

Они, ожидаемо, быстро поладили. Оба могут быть потрясающе несерьезными. И основной удар приходится на меня, но это ладно.

Потому что я никогда раньше не видел Престона таким — игривым, ласковым и… просто настоящим. Это напоминает мне тот первый раз, когда я увидел его в саду отца.

До того, как он стал тем, кем является сегодня.

Когда мама уходит за пледом, который связала крючком, чтобы показать его Престону, он бросает на меня свирепый взгляд.

— Что? — спрашиваю я, проглотив кусок омлета. Престон свой уже буквально смел подчистую.

— Я тебяненавижу, — ворчит он, а затем делает глоток кофе.

— С чего вдруг?

— Почему тебе досталась такая идеальная мать?

— Ты ее вообще видел? Она крикливая и без тормозов.

— Онаидеальная.

— Она тебя не слышит. Можешь говорить правду.

— Я и говорю правду, — он смотрит в свою кружку с кофе. — Уверен, она смогла бы защитить тебя.

— Эй… — я протягиваю руку и накрываю его ладонь, потому что в его глазах появляется этот неестественный блеск, который выбивает меня из колеи.

Он не смотрит на меня, продолжая пялиться в кружку, его пальцы дрожат под моими.

— Поняла бы, что что-то не так, задолго до того, как что-либо вообще случилось.

— Престон… посмотри на меня.

Он смотрит — медленно, словно не желая, чтобы я его видел.

Но я вижу.

И его напуганное, побледневшее выражение лица вонзается мне прямо в сердце.

— Моя мама не смогла. Не смогла защитить меня. А когда у нее получилось, было уже слишком поздно.

— Слишком поздно для чего?

Грустная, душераздирающая улыбка касается его губ.

— Длявсего.

Престон

Что-то не так.

В моей голове. В моем теле. В моей гнилой душе.

Я пытался изменить свой мозг с помощью этих химических зелий — то есть таблеток, — но они почти не помогают. Я все равно чувствую этот, знаете, «скрежет-скрежет-скрежет» внутри моего разума.

Уже несколько дней я кусаю губы и пытаюсь держать себя в руках, но рано или поздно оно переполнит меня и выплеснется наружу.

Искореженная химия в моей голове устроит бунт, который никак будет не остановить.

Но мне нужно как-то это исправить.

Сделатьхоть что-то.

Вот почему я лежу в одном из своих любимых мест — на кушетке доктора Дюре. Она сидит напротив меня, выглядит тепло и уютно в полосатом черно-белом кардигане с золотыми пуговицами и бежевых брюках.

В руке у нее блокнот в кожаном переплете, и она просто неподвижно сидит и ждет, не торопя меня.

Потому что именно так, наверное, и должны делать психотерапевты.

— Я не ходил вчера к Маркусу, — я поднимаю руку. — Знаю, знаю. Я практически каждый вечер заваливался к нему с тех самых пор, как больше двух недель назад нас застукала его мама, но… в общем, мне нехорошо. Позавчера ночью я душил его во сне. Потому что он проснулся с отпечатками пальцев на своей шее, когда до этого их не было. И это точно не призраки, как пытается меня заверить мой мозг — это был я. И я чувствовал такое сильное сожаление, но вместо того чтобы извиниться, как нормальный человек, взял и сделал все с точностью да наоборот. То есть сорвался на него и ушел.

Я тяжело дышу, звук резко разносится в тишине, подчеркиваемый громким тиканьем старых часов на стене. Подождите. Они всегда там висели? Нет, я бы тогда их заметил, разве нет?

И вообще, где звезды? Почему она убрала их с потолка?

— Хочешь рассказать мне, почему ты сорвался? — поза и выражение лица доктора Дюре не меняются.

— Он соврал мне, — я встаю и начинаю ходить из угла в угол, нервно запуская руку в волосы. — Я спросил, не сделал ли я ему больно во сне, а он ответил, что это неважно. Почему неважно-то? Почему? А что если… что если…

— Что если?

Я останавливаюсь и прикусываю щеку изнутри так сильно, что во рту взрывается металлический привкус крови.

— Что если я его убью?

— Но ты же не хочешь его убивать, так?

Я один раз качаю головой.

— Я… я бы не смог себя простить. Вот почему я решил, что мне нужно держаться от него подальше. Вы… вы же знаете, каким нестабильным я становлюсь.

— Поэтому ты просто сбегаешь? Думаешь, ему это понравится?

Я плюхаюсь обратно на кушетку, ворча:

— Это ради его же блага.

— Это не отвечает на мой вопрос.

— Не понравится. Ине нравится, — я шумно выдыхаю. — Потому что он сказал мне одно короткое «пока».

— Поэтому ты расстроен?

— Дело не в том, что я не хочу. Мне… мне нравится проводить с ним время, понимаете? Поначалу я думал, что это вызвано удовольствием, но моя привязанность к нему держится не только на сексе. Не поймите меня неправильно, я обожаю наш секс. Кажется… кажется, я впервые получаю от него настоящее удовольствие. Я думал, что мне нравится связывать своих партнеров, но на самом деле мне нужен был не контроль, а боль и подчинение, но…

— Но только, когда ты в безопасности?

Едва заметная дрожь касается моих губ.

— Ага. И я… кажется, с самого начала чувствовал себя в безопасности рядом с Маркусом.

— Думаю, да. Тебе нравится эротизировать то, что когда-то использовалось против тебя как оружие, и в этом нет ничего плохого, Престон.

— Правда?

— Правда.

— Но почему Маркус? Я просто… не понимаю.

— С твоим характером ты бы никогда не признался, что жаждешь подчинения, если только…

Я подаюсь вперед, садясь на самый край.

— Если только?

— Не знаешь точно, что можешь эмоционально уничтожить человека, которому подчиняешься физически.

Мои губы приоткрываются. Оу. Так вот что это был за игнор и противное поведение? Я проверял, есть ли у меня власть над Маркусом в эмоциональном плане?

Мне нужно было знать, что он всегда будет сильнее меня хотеть, больше обо мне заботиться и любить настолько, что никогда не сумеет меня бросить?